|
А только когда я подошел, то понял, что это милиционеры лежат… У одного нога как-то нескладно разворочена, а другой на своей руке лежал и голова в сторону повернута. Понял, что их застрелили… Кровь на асфальте увидел. И тут я вспомнил, что когда я к этому месту подходил, то услышал два пистолетных выстрела. Внимание на такие вещи не особенно-то и обращаешь… Здесь, в слободе, едва ли не каждый день палят. В каждом доме фронтовики, и у многих стволы на руках. Ну я и ушел от убитых милиционеров от греха подальше… А потом у меня нутро свербить стало, покоя не дает. Пошел к свояку и все ему как есть рассказал, а уж он посоветовал к вам прийти и рассказать, что увидел. Может, мои показания позволят этих сволочей отыскать. Молодые совсем… Пацаны! Вот вместе мы и пришли. Одному как-то неловко мне было.
Невыносимо захотелось затянуться крепким табачком, даже в висках запульсировало. Переборов желание, Щелкунов сцепил руки в замок и спросил: – А что вам мешало рассказать нам об этом сразу? Вы же ведь не преступник! Помешкав, Голованов выставил ладонь, на которой было наколото три перстня. Разбиравшийся в наколках Щелкунов прочитал их мгновенно: на указательном пальце трефовая масть, значит, когда-то принадлежал к «пацанам», к одной из самых привилегированных мастей заключенных; на среднем пальце крест с черепом – судим за разбой; на безымянном – перстень, закрашенный черным, – «отсидел от звонка до звонка». – Вижу, что поняли… Не хотел возвращаться обратно. А вдруг скажут, что я в этом деле замешан. – Понятно… Вы сказали, что слышали пистолетные выстрелы. А случайно, никого после выстрелов не заметили? – Видел, – признался Голованов. – Двое их было. Они прямо на меня бежали. – Можете сказать, как они были одеты? – Я их особенно не разглядывал… Но мне показалось, что один был в легком кожаном плаще. А вот другой в телогрейке на голое тело почему-то был. – Вы нам очень помогли, – расписавшись на пропуске, Щелкунов добавил: – Можете быть свободны. Когда за свидетелями закрылась дверь, майор вытащил из ящика пачку «Беломора», распечатал ее и, стоя у окна, закурил. Ожидаемого удовольствия не получил – вкус отдавал заметной кислинкой, чего он не мог терпеть. Значит, папиросы изготовлены на ленинградской фабрике имени Клары Цеткин. И как же можно было так обмануться! Ведь следовало сначала взглянуть на упаковку, прежде чем покупать. По вкусу они были полной противоположностью папиросам, что производились на фабрике имени Урицкого все в том же Ленинграде, – ядреные, горькие, по-настоящему мужские, они буквально раздирали гортань. Но именно в этом была своя прелесть. А теперь предстоит травиться этой кислятиной целые сутки, и при этом никакой радости! На улице было солнечно. Воробьи, одурев от жары, купались в дождевой воде. Голуби громко гулили и по-деловому топтались подле лавок, на которых в тени деревьев разместились отдыхающие, рассчитывая на угощение. Иногда добивались своего – и кто-то бросал птицам горсть семечек. К птицам попробовал подкрасться пушистый рыжий кот, но, заметив опасность, голуби тотчас взлетели. Совершив небольшой круг над озером, они улетели куда-то за дома. «Складывается нехитрая картина произошедшего. Узнав, что семьи Митрофана Егоровича Кондакова не будет дома, грабители решили вытащить у него кур, а когда возвращались обратно с мешком, набитым птицами, то повстречали милиционеров, – размышлял Виталий Викторович. – Стражи порядка, заподозрив в них правонарушителей, решили их задержать, за что поплатились жизнью». Докурив папиросу, Щелкунов вернулся к столу и поднял трубку телефона.
Глава 13 Наколка Бабая
Василий Хрипунов очень стеснялся своего физического недостатка – правый глаз заметно косил (результат фронтовой контузии), что особенно проявлялось в минуты волнения. |
