Новость, что он отныне списан подчистую, Василий воспринял удручающе. Еще совсем недавно он держал в руках оружие, воевал, был годен к строевой, а теперь похоже, что инвалид. Хотя с другой стороны – остался жив, что не могло не радовать.

Все последующие дни, проведенные в эвакогоспитале, Хрипунов не подходил к зеркалу: опасался увидеть обезображенное, обожженное лицо или, хуже того, перекошенное нервным тиком, какое он наблюдал у сержанта из своей роты, у того тоже была тяжелая контузия. Но когда он наконец все-таки отважился глянуть в осколок зеркала, то увидел осунувшееся, исхудалое лицо. Выглядел постарше, выражение лица приобрело сумрачность. Такое лицо встречается у людей, перенесших большое горе; в коротко стриженных волосах запряталась прядь седых волос, но само лицо не пострадало. Вот разве что взгляд свой Василий не узнал… Зрачок правого глаза сместился к самой переносице и не желал двигаться. «Ничего, не беда! – размышлял он. – И таких косоглазых бабы любят! Главное, кости целы!»

* * *

Со времени последнего ограбления миновала неделя. Перемены не заставили себя долго ждать, в поисках преступников милиция принимала усиленные меры – на улицах увеличилось количество милицейских патрулей. Была организована конная милиция, не опасавшаяся заглядывать в самые криминогенные уголки Казани. Больше стало патрульных милицейских машин, дежуривших близ заводов и административных зданий. Вечерами городские улицы выглядели безлюдными. Город словно замирал.

– Трудно будет выходить на дело, – произнес Петешев, отрывая от воблы плавник. Обсосав его, добавил: – Мусора активизировались. Может, Лешку к себе возьмем? Он чиграш прыткий, я давно за ним наблюдаю.

Хрипунов, погруженный в невеселые мысли, поднял взгляд на Петешева. Взор у Большака оставался пустым, невидящим, а правый глаз неожиданно пополз к переносице. Так случалось только в минуты крайнего волнения. «Что это на него нашло?» – подумалось Петешеву. Расспрашивать не стал, зная вспыльчивый характер Большака.

– Ты часто лагерь вспоминаешь? – неожиданно спросил Василий.

– А чего его вспоминать? – пожал плечами Петешев. – Было, ну и ладно! Что теперь с этим поделать? Сейчас у меня другая жизнь.

– А я вот вспоминаю. Что-то накатило на меня.

Приподняв трехлитровую банку с пивом, произнес:

– Давай подолью.

– Подлей, – подставил стакан Петр.

Василий до краев налил пива в стакан.

– Хорошо пиво пошло! И вобла очень кстати.

Хрипунов вдруг неожиданно улыбнулся и произнес:

– Я ведь Лешку Барабаева тоже давно знаю. У него голубятня есть, как и у меня, иногда встречаемся с ним на базаре, когда голубей покупаем. Шустрый он, конечно, чиграш. Но как-то не рассматривал его даже. Зеленый он уж больно!

– Леха – парень надежный. Зуб даю! – горячо уверял Петешев.

– А без зубов не боишься остаться? – хмыкнул Хрипунов.

Петешев нахмурился.

– Большак, ты под шкуру мне не лезь, я ведь по делу интересуюсь.

– Ладно, не ерепенься, о другом я хотел поговорить. В наши дела вся моя родня пристегнута! У нас все путем! Даже тещу подключил, сейчас она на Чеховском рынке торгует. Не хотелось бы проколоться! А потом, кто знает, что у него за душой? Сдаст всех с потрохами! Что тогда?

– Помнишь, мы на Подлужной хату хорошо подломили?

– Богатое было дело, – заулыбался Василий Хрипунов.

– Так это наводку нам Бабай дал!

– Этого мало… Испытать его нужно.