В спальне было жарко и душно: ни малейшего дуновения ветра не проникало через открытое окно. Стены немилосердно давили на Элиссу. Ей был необходим свежий воздух.

Элисса потянулась за своим полотняным халатом, нашарила туфли и открыла дверь спальни. Пройдя через маленькую гостиную, она вышла в коридор — там было пустынно. Элисса двигалась в темноте, как привидение, к черной лестнице, мимо кухни и комнат прислуги. Чтобы найти дорогу, ей не понадобились ни лампа, ни свеча — за годы жизни в аббатстве она прекрасно ориентировалась, и яркого света луны было более чем достаточно.

Через несколько минут она вышла на мощеную камнем дорожку, ведущую в розарий, ее обожаемый розарий. Там она сможет дышать. Там она будет на свободе.

Майлс так и не понял, что разбудило его — только что он был погружен в глубокий сон, и вдруг мгновенно проснулся. И тут он понял: во всем был виноват сон, дурной сон. Кошмар, как называют это французы.

Он с трудом припоминал его: некто — или нечто — преследовал его — чудовище, злодей, враг, и он бежал от него кругами, загнанный в темную пещеру или грот.

Нет, это была не пещера и не грот, а лабиринт. Ему потребовались неимоверные усилия, чтобы разобраться в поворотах и тупиках этого запутанного лабиринта.

— Нить Ариадны, — пробормотал Майлс вслух, приподнимаясь на локтях.

Он обливался потом. Простыни плотно обмотались вокруг его ног. Он с трудом высвободился, отбросил одеяло и встал. Собственное отражение смотрело на него из огромного зеркала в резной раме напротив постели. В нем он видел обнаженного человека с лоснящейся от влаги кожей, спутанными черными волосами и напряженным телом.

Смертельная опасность обостряет сознание, стимулирует чувства мужчины так сильно, как присутствие соблазнительной и желанной женщины. Майлс многое узнал об этом, будучи солдатом, шпионом, да и просто мужчиной. Ему не раз доводилось бывать на зыбкой грани между жизнью и смертью. Сидя на постели, он принялся яростно растирать лицо и шею, руки и грудь и даже ноги турецким полотенцем, тщательно избегая — скорее по многолетней привычке, ибо в эти дни старые раны редко беспокоили его — длинный, зарубцевавшийся шрам на левом бедре.

Это был шрам длиной в шесть дюймов, достигающий ширины лезвия ножа — «сувенир», полученный в засаде пять лет назад в арабском квартале Занзибара, называемом Каменным городом. Разумеется, ему следовало подумать, прежде чем идти туда ночью единому. Может, его подтолкнуло к этому поступку беспокойное предчувствие? Но, как любил напоминать ему Блант, его сопернику пришлось хуже — он кончил жизнь в занзибарском канале, с ножом Майлса в животе.

Это была жестокая схватка.

Даже сейчас Майлс передернулся, вспомнив об этом. В ту роковую ночь он сильно рисковал лишиться существенно важных частей своего тела. «Такая жертва была бы слишком велика даже для королевы и страны», — с сардонической усмешкой подумал он.

Взъерошив пятерней влажные кудри на затылке, Майлс тяжело вздохнул. И не потому, что особенно часто пользовался этой частью своего мужского тела: его последняя связь завершилась за несколько месяцев до того, как он отплыл в Америку, и он не проявлял стремления возобновить ее…

Разумеется, он может жениться когда угодно. В конце концов, его долг четвертого маркиза Корк — когда-нибудь подарить миру пятого маркиза.

Главное затруднение представляли для него знакомые дамы — все они были одинаковы, на одно лицо, совершали одинаковые поступки и думали тоже одинаково. Они выписывали наряды из Парижа, отдыхали в Италии. Сезон светских развлечений они проводили в Лондоне, после пасхи уезжали в Дерби, в июне — в Эскот, потом перебирались в Каус, охотились в Шотландии, конец лета проводили в своих имениях, а потом все начиналось заново.