– Слыхал новости из Германии, Майк? – По телефону Элмер всегда называл его Майком. Это имя звучало совершенно безлично, будто и не принадлежало ему.

– Какие именно новости?

– В Германии завтра выборы. Босс говорит, что нацистская партия победит и получит девяносто девять процентов всех голосов. Вот какое доверие внушает людям Гитлер. В Кливленде от рук этого Мясника погибло больше народу, чем в Австрии, когда в прошлом месяце туда вошли немецкие танки. Гитлера там встретили с распростертыми объятиями.

– Это все чепуха, сэр.

– Нет, Майк, это репутация. Во всем мире Германия пользуется репутацией страны, где все под контролем. А у нас все ровно наоборот. Мы двумя руками не можем нащупать собственный зад, а Гитлер таких просчетов не упускает. И делает все, чтобы и все остальные заметили, как плохи у нас дела. Кливлендский Мясник попал на первые полосы берлинских газет. Вокруг его образа строится антиамериканская пропаганда.

– Чего вы хотите от меня, босс?

Айри помолчал. Они обсуждали самые невинные вещи: Айри не стал бы говорить по телефону ничего конкретного, хотя и звонил ему по самой безопасной из всех возможных линий.

– Когда ты что-то узнаешь, сообщи мне в течение часа. Хватит этих еженедельных отчетов. Мне бы очень не хотелось отправлять к вам своих людей, но, судя по тому, что мне говорит босс, Несса вот-вот уволят, а штат Огайо весь целиком вычеркнут из «Нового курса». Так что, если у тебя есть возможность хоть как-то ускорить расследование, поднажми. И ради всего святого, держи меня в курсе дел.

18

Мэлоун решил, что им не нужно ждать темноты, чтобы во второй раз пробраться в квартиру. Клиника по выходным не работала, а у Дани была причина туда заглянуть, так что даже если бы кто-то их заметил и сообщил доктору Петерке, она сумела бы все объяснить. К тому же ему хотелось взглянуть на квартиру при свете дня.

Близилась Пасха, и в ателье было полно работы. Они распродали все запасы шляп, а в придачу еще три готовых костюма, которые пришлось лишь чуточку переделать, дюжину блузок и четыре юбки из новой весенней коллекции. Мэлоун дождался шести часов вечера: когда Дани закрыла магазин, у них оставалось еще около часа на осмотр квартиры при свете закатного солнца.

Он весь день не отходил от телефона, но она не знала, с кем он говорил. Ей показалось, что он ссылался на своего начальника и человека по фамилии Коулз, а еще называл жертвы по номерам. Точнее, он упоминал третью, седьмую, восьмую и десятую жертвы. Если память ей не изменяла, это были женщины. По всей вероятности, говорил он с Элиотом Нессом, хотя она ни разу не услышала, чтобы Мэлоун произнес его имя.

Она не пыталась подслушивать, но ничего не могла поделать: телефон стоял в швейной мастерской, а они с Зузаной и Ленкой сегодня совсем не горели желанием болтать друг с другом. Так что в перерывах между примерками и разговорами с посетителями они не щебетали, как обычно бывало, а просто слушали. И все же, когда они вместе с Мэлоуном вышли из ателье, настроение у нее было таким же мрачным, как выражение его лица. Она не понимала, отчего он расстроился – то ли из-за работы, то ли из-за утреннего происшествия.

Дани понимала, что должна обсудить с Мэлоуном историю Павла, но надеялась выбрать для этого более подходящий момент. Диверсия Зузаны казалась ей возмутительной, пусть даже она и понимала мотивы своей тетушки. Дани соврала старым дамам, сказав, что они с Мэлоуном пойдут в морг, и велела им ужинать без них. Зузана сделала вид, что не услышала ее слов, а Ленка ответила: «В таком случае я поем в своей комнате». Она тоже не простила Зузану.

Мэлоун настоял на том, чтобы они обошли дом, проверили парадную и заднюю двери, удостоверились, что на улице нет машин. После этого они двинулись к наружной лестнице тем же путем, которым должен был подойти к ней Эмиль Фронек: они обогнули пустовавшее в этот час кафе и поднялись вверх по лестнице с таким видом, словно имели на это полное право.