Когда достаточно потеплело, Мэлоун решил, что нельзя больше откладывать знакомство с нелегальными пассажирами грузовых вагонов. После серии убийств, совершенных в пенсильванском Нью-Касле, поползли слухи о том, что Мясник, возможно, перебрался на новое место. Мэлоун планировал действовать постепенно – для начала проехаться совсем недалеко на восток, до Янгстауна, отыскать лагеря бездомных и наутро вернуться домой. Но все пошло не так, как он думал.

Он сумел запрыгнуть в грузовой поезд – побежал рядом с ним со всех ног, ухватился за лесенку сбоку вагона, подтянулся на руках и влез по ступенькам. Перед этим он два часа наблюдал за тем, как другие точно так же запрыгивали на проходящие поезда, но на деле то, что представлялось ему парой пустяков, оказалось куда сложнее. Так всегда бывает. Поезд шел без остановки, и, когда он подтягивался, плечевые суставы едва не вывернулись от усилия, а его самого чуть не затянуло прямо под колеса состава. Его спасли только ярость и адреналин. Он вскарабкался на цистерну и медленно пополз по крышам громыхавших вагонов в поисках отверстия, через которое можно было пробраться внутрь. Отверстие нашлось, и он, чуть менее ловко, чем ему бы хотелось, приземлился на пол вагона. Он был готов расцеловать этот пол и вознести небесам благодарственные молитвы, но вагон, в котором он оказался, уже был занят, и трое других его пассажиров смотрели на него не слишком радушно. Ему пришлось задобрить их сигаретами и протереть свой очень большой, очень острый нож прямо у них на глазах. Только после этого они прониклись к нему должным почтением.

Голоса двоих путников звучали по-луизиански певуче, с примесью острых креольских специй. Они сидели в дальнем углу вагона. Сигареты они приняли, но говорить с Мэлоуном не стали. Третий попутчик, «спасибо» в устах которого прозвучало тверже, по-среднезападному, тоже взял у Мэлоуна сигарету и сел напротив, подальше от каджунов, которые как раз принялись ссориться. На подъездах к Янгстауну он спрыгнул с поезда и позвал Мэлоуна с собой.

– Лагерь не лучше и не хуже других, но ночевать там всяко приятней, чем в поезде, – сказал он. – Если правильно спрыгнешь, сильно не расшибешься.

Мэлоун спрыгнул неправильно, совсем неправильно, но серьезных повреждений все-таки избежал. Зато миссуриец – его звали Салли – провел его в такие места, попасть в которые он и не мечтал.

Салли оказался неплохим парнем, но прежде, чем хоть чуть-чуть потеплеть к Мэлоуну, успел съесть у него три банки бобов и всю картошку. Он совсем не протестовал, когда Мэлоун подливал ему во фляжку свой виски, но первые две ночи в дебрях лагеря бездомных все равно спал вполглаза.

Во второй вечер Мэлоун и Салли подсели к костру, у которого собралась, прежде чем разбрестись по своим примитивным жилищам, разношерстная толпа обитателей и проезжих. Мэлоун назвался Микки из Чикаго и намекнул бродягам, что он гангстер низкого пошиба, которому на время нужно залечь на дно. Но бродяги его не слишком расспрашивали, и он все больше молчал.

Мэлоун хорошо разбирался в людях и легко отличал вранье. Кто-то болтал от одиночества, а кто-то – оттого что любил приврать. Ни те ни другие не могли рассказать ничего стоящего. Сидя у огня вместе с Салли и его приятелями, он наслушался и тех и других, но заодно услышал такую историю, от которой у него поползли по коже мурашки.

– Знавал я одного парня, он тоже на поездах раньше ездил, прямо как мы. Теперь у него дела пошли в гору. Работает в доках, в Чикаго. Эмиль Фронек его зовут.