– Я не все знаю! – крикнула она. – Это не так работает. А теперь… я чувствую только вас. – Она скрестила на груди руки – так, словно он ее обидел, словно она не хотела больше его касаться. Но она не отвела глаз и выдержала его по-прежнему непримиримый взгляд. Она по-прежнему стояла чересчур близко.

Он устал, он злился, он уже ничего не понимал. Вместо того чтобы ее оттолкнуть, он поцеловал ее, не разжимая губ, не закрывая глаз, стараясь утвердить превосходство над ней, которого на самом деле не ощущал. Лучше сразу показать ей, каким разочарованием он для нее станет, чем поддерживать ее веру в то, что они могут оставаться друзьями.

Но ее губы не были жесткими, или сердитыми, или злыми.

Она была мягкой и теплой. Настоящей, нетерпеливой.

Он задохнулся, и сладкий вкус ее губ заполнил его легкие до отказа, расцвел у него на языке. Он закрыл глаза и отправился следом за этой сладостью, желая еще и еще, и его решимость растворилась в тумане, в голоде, о котором он и не подозревал.

Матерь божья, что же это.

Он скользнул руками вниз по ее спине, притянул ее ближе, плотнее. Он чувствовал себя путником, погибавшим от голода и вдруг получившим целый каравай хлеба.

Он так давно не целовал женщину. Когда он в последний раз целовал Айрин? Айрин стала чуждаться страсти еще прежде, чем он ушел, и он сумел себя обуздать. Но теперь он не знал, как быть с этой страстью.

Он резко отстранился и выпустил Дани, смущаясь от своей неспособности играть ту роль, которую он на себя примерял. Давным-давно он приучил себя быть хладнокровным в любой ситуации. Он так хорошо этому научился. Но теперь он утратил всякое хладнокровие. Он весь покрылся испариной, сердце громко бухало. И он все еще не насытился.

– Дани, прошу, уходи, – взмолился он, имея в виду совершенно другое.

Она замерла, понурившись. А потом глубоко вдохнула, выпрямилась и, поднявшись на цыпочки, вновь прижалась губами к его губам.

– Что ты делаешь? – простонал он, не отрываясь от нее. – Я для тебя не гожусь. Не гожусь.

– А я думаю, очень даже годишься, – отвечала она, чуть отстранившись – так, чтобы можно было говорить. В ее голосе слышалась горечь. – Я никак не могу понять, в чем дело. Я не нравлюсь тебе или… ты мне просто не доверяешь.

– Ты мне нравишься. – Это была правда. Она ему очень нравилась. Господи, как же она ему нравилась. – И я никому не привык доверять. – В этом не было ничего личного.

Она вздохнула – ее дыхание защекотало ему губы, – но не отодвинулась прочь, и он тоже не шелохнулся.

– Обычная история, – прошептала она.

Он прижался лбом к ее лбу, изо всех сил стараясь быть сильным, но руки, вопреки его воле, вновь обвили ее.

– Если бы я… не была такой, ты бы захотел быть со мной? – спросила она. Ее пальцы коснулись его лица.

Он не мог толком понять, что она имеет в виду. Но точно знал, что вряд ли захочет быть с кем-то еще.

– Есть женщины, с которыми нельзя… нельзя… легковесничать, – проговорил он, словно объясняя что-то не ей, а себе самому. Они стояли, прижимаясь друг к другу лбами, ее ладони обнимали его лицо, его руки обвивали ее тонкую талию.

– Мир был бы гораздо лучше, если бы мы вообще не легковесничали, – отвечала она.