Старик же Мизгирев вернулся в дом и закрылся на крюк и три дня просидел молчком, непонятно чего замыслив. Так бы, наверное, и душу богу отдал, но Королишка всполошила деревню. И тут принялся Спас охать и жалеть вдовца, а сына его, Петра, клясть…

Бурнашов с сеном ехал, когда попался навстречу Петр Мизгирев, сын старика Якова. Шел мужик резко, размашисто, далеко вперед закидывая деревянную ногу; увидал Бурнашова, схватил лошадь за уздечку, закричал: «Эй ты, остановись!» – «Ну чего тебе? Ты бы лучше отца наведал. Может, уж умер». Бурнашов свесил с волочуги голову, глядя на потного, разгоряченного Петра, в его возбужденное узкое обгорелое лицо. У Петра крошки налипли на губах, он, знать, был уже хорошенек, на взводе, а душу пекло, требовалось добавить. Вот и поймал, скрал Бурнашова на задах деревни, чтобы не видела супруга, Маруся-письмоноска. Вот-вот разольется по борам ее голос, эхом откликнутся березовые колки, и вся налитая соками баба, с грузной ношей на боку, мелькая загорелыми плотными ногами, явится в Спас с поштою. Ай ты Петруша, забубённая твоя голова: разве с одною ногою да с твоим жидким характером совладать с такою женщиной? «Пусть подыхает, кобелина, – отвечал азартно Петр, не тая голоса. – Он и мать-то со свету сжил прежде срока, и Ванька пулю принял из-за него. А не пойду, как ты хошь, не поклонюся». – «Ну, как знаешь». Бурнашов тронул лошадь.

«Слушай, ты, прости господа ради, – снова захлебнулся словами Петр. – Слушай, ты купи яиц у меня. Хорошие яйца».

Вот так поворот событий. Бурнашов оторопел слегка: «У бабы украл?» – «Да ты что? Я не атаман, не разбойник какой, не вор, в тюрьме не сидел. Я конюхом тридцать лет. Слушай, ты возьми яйца. Богом прошу. Хочешь даром отдам, только возьми». – «Не надо мне твоих яиц». – «Свежие, возьми! – мольба в глазах, тоска неземная, будто мир рушится. – Ну тогда хоть стопочку налей, одну рюмку. Скажи продавщице, она нальет».

Тут увидал он в Бурнашове колебание, каким-то шестым чувством уловил, и слова его посыпались как горох, речь стала столь невразумительной, что Бурнашов, ошарашенный напором, скоро сдался.

«Ты не думай, я не пьяница, – повторял Петр, не оставляя Бурнашова в покое. – Я редко пью, ты меня знаешь. Я тебе должен три рубля, я тебе отдам. Я не разбойник, не атаман, не вор, в тюрьме не сидел, ты меня не бойся», – наседал он, пока шли к магазину. Продавщица налила четвертинку, Бурнашов отдал ее Петру. Изумление Петра было столь велико, восторг так огромен, что он поначалу онемел, не знал, куда девать трясущиеся руки. Он повел куда-то на задворки, там под ящиком оказались спрятанные яйца, одно уже выпила собака, крутившаяся возле, желтоглазая, блудливая и вечно голодная. Бурнашов переложил добыток в кепку. «Ты смотри какой добрый человек! – вопил Петр на всю улицу. – Я его стопку просил взять, а он четвертинку. Я для тебя все, слышь! Я тебе свинины, хочешь? У меня кабан двенадцать пуд. Я тебя на машине прокачу, у меня в сарайке машина, как инвалиду войны. Я тебе, сердешный, чего хошь отдам, так ты мне понравился».

Доброта пьяного человека безмерна, он готов плакать и руки целовать от избытка чувств, а Бурнашову было грустно, устало, неловко, будто он в чем-то обманул инвалида. Бурнашов тронул лошадь, а Петр все кричал сзади, подпрыгивая, далеко занося отполированную деревягу, и махал рукою, словно прощался навсегда… Поспешай, поторапливайся, Петруха, смывайся с глаз подале: вон из-за угла с воскресенского тракта вывернула в Спас твоя благоверная и, увидя непотребное состояние средь бела дня, не посмотрит на твою инвалидность, но устроит головомойку. Маруся притомленно крутит педалями, но с лица не сходит задумчивая, несколько виноватая улыбка; брюхатая брезентовая сумка через плечо, вроде боится почтариха приторочить ее к багажнику, вдруг да кто похитит ненароком или решится подшутить, а там пенсии, долгожданные письма и вести.