– Ты сделала это! – радостно воскликнул Дункан и обнял их обоих. – У тебя получилось!

Одна из женщин подошла к ней, держа мягкую шерстяную ткань, и энергично обтерла ею младенца, лежащего на груди Ивлин. Ее тело пульсировало от изнеможения, голова кружилась, но она чувствовала блаженное облегчение и покой. Ивлин погружалась в сон. Взгляд затуманился, очертания предметов стали двоиться.

– Дункан, – прошептала она поверх гладкой головы ребенка, – спасибо тебе.

– Тише, – торопливо прервал ее Дункан. – Побереги силы.

Но Ивлин должна была сказать это на случай, если больше не вернется из того тихого мира, который опять манил ее к себе.

– Я люблю его, Дункан. – Она сделала усилие и посмотрела на своего сына, запоминая каждую крохотную, прелестную черточку его лица, чтобы унести их с собой. – Скажи ему, скажи им обоим.

А потом Ивлин уснула. И на этот раз она больше не боялась.

Коналл сидел перед остывшим очагом в хижине Ронана и смотрел на потухшие, подернутые пеплом угли. Ему казалось, что он видит свое сердце – пустое, забытое, брошенное.

Он уже два дня один жил в хижине. Пробыв с Ланой неделю, он послал ее в город. Она была его матерью, и Коналл, конечно, очень любил ее. Но сейчас, зная о прошлом, о ее ошибках, он едва выносил общество этой несчастной женщины. Он не знал, что ответить, когда та спросила, что же ей рассказать людям в городе. На самом деле ему было все равно, что она им скажет. Они ничего не знали о Дункане с тех пор, как тот вышел из дома Ангуса Бьюкенена. Или он вернется домой со своим двоюродным братом и женой, или не вернется вовсе.

Ему нужно было время подумать.

Он должен найти способ добраться до Ив. Должен доказать ей, что любит ее. Что ему нужна именно она. Коналл хотел, чтобы она навсегда стала его женой, его другом. Хотел, чтобы они вдвоем растили их ребенка, стали настоящей семьей. Но он причинил ей так много зла, обманом заставил ее сделать то, чего она боялась больше всего на свете, а потом, испугавшись, покинул ее.

Он готов на все, лишь бы увидеть ее, поговорить с ней, узнать, все ли с ней в порядке. Как он скучал по ней, в этом доме, где он влюбился в нее. Каждый уголок хижины, каждый час, проведенный в тишине и одиночестве, напоминали ему об Ив. Коналл не мог есть, едва спал. Он только и занимался тем, что смотрел в очаг и размышлял…

«Что я могу сделать? Как я могу исправить это?»

Словно откуда-то издалека до него донесся скрип открывающейся двери. Но Коналл не повернулся, решив, что это ветер, отвлекающий его от горьких мыслей. Но ему было все равно, даже если бы на пороге появился мстительный серый волк.

– У тебя родился сын.

Слова, произнесенные знакомым голосом Дункана, произвели оглушительный эффект. У него чуть не остановилось сердце. Коналл медленно повернул голову. Если это был сон, то он боялся спугнуть его.

Дункан вошел в хижину и поставил огромную суму рядом с очагом.

– Я так и думал, что найду тебя здесь, трус ты распоследний, – сказал он и принялся раздувать пламя в очаге. Его лицо было жестким.

У Коналла зазвенело в ушах. Он покачал головой, но шум не прекратился.

– Что ты сказал? – спросил он хриплым голосом. Он почти разучился разговаривать.

Зеленые глаза Дункана на мгновение уставились на него.

– Я назвал тебя трусом, Маккерик. Ты хочешь это оспорить?

– Хочешь ты этого или нет, но ты тоже Маккерик, – сухо заметил Коналл. – Но до этого? Что ты говорил о сыне?

Дункан молча занимался очагом. Когда над торфом заплясали язычки пламени, он развязал сумку и вытащил оттуда бутыль.