Ее ребенок. Ее и Коналла Маккерика. Роды наступили на два месяца раньше срока. Поэтому шансы, что ребенок выживет, были очень малы.

Ивлин пыталась сконцентрироваться и повторить то, чему учили ее женщины клана. Они показывали, как надо глубоко и медленно дышать, прижимая голову к животу. И все это время она продолжала ненавидеть Коналла Маккерика. Не за ту физическую боль, которую она сейчас испытывала, а за то, что он так мало любил ее и будущего ребенка, что не удостоил их правды. Огромный дом Ангуса Бьюкенена был полон крови, пота и агонии, и Ивлин чувствовала, что вряд ли она и ребенок выживут. Но если ее дитя умрет и она останется жить в этом мире совсем одна, без Коналла, Элинор и младенца, то она знала, как поступит. Ивлин просто уйдет однажды в лес и больше никогда не вернется.

Но похоже, ей не придется совершать такой греховный поступок. Голоса женщин постепенно смолкали, словно покрываясь серым туманом, и Ивлин была очень рада этому моменту спокойствия. Острая боль ушла, и гудящее оцепенение покрыло ее бесчувственное тело. Ивлин слышала испуганные голоса женщин, зовущих ее откуда-то издалека, но она позволила своим глазам закрыться, позволила медленному биению сердца убаюкать ее, перенести в мир серого сияния и мягкого белого света. Тихий, прохладный, спокойный мир… и падающий на рассвете снег.

Ивлин опять была в Каледонском лесу. Она отчетливо видела шершавую кору на деревьях, вдыхала аромат лесной подстилки. Наконец она могла вдохнуть полной грудью, заполнить легкие свежим запахом листвы и почувствовать прохладный ветер. Но Ивлин не видела себя. Казалось, будто ее душа покинула тело и теперь летала, бесформенная и невесомая, в сумеречном свете леса.

А снег действительно шел. Миллионы блестящих, как звезды, снежинок нежно падали вниз, но сразу таяли, попав на качающиеся бутоны диких цветов, в обилии покрывавших бесконечным зеленым ковром каменистую насыпь под старым дубом.

На камнях сидела Минерва Бьюкенен. Ее мудрое лицо светилось спокойствием.

– Здравствуй, Ив, – с мягкой улыбкой позвала ее старая женщина. Ее блестящие черные глаза уставились в снежный воздух над ее головой, будто она чувствовала ее присутствие. – Почти конец, не так ли? Я рада, что ты пришла.

Ивлин хотела ответить Минерве. Хотела задать ей так много вопросов в этом тихом, умиротворенном месте, где не было ни боли, ни страха. Но почему-то она не могла издать ни звука. Ветер немного усилился, заставляя снежную завесу под крутым углом бросаться на колышущиеся ветви деревьев.

– Я хочу поблагодарить тебя, Ив, – говорила Минерва. – С тех пор как у меня забрали моего мужчину и ребенка, я отдала себя людям. Всю свою жизнь я отдавала, чтобы не сломаться от горя и не чувствовать пустоту в сердце. Я пообещала Ронану, что сохраню нашу любовь, и рада, что мне удалось это сделать. Я дома, – таинственно продолжила Минерва. – Мой сын знает меня. И он любим. Скоро я стану свободной. – Она опять посмотрела в ее сторону, где кружились снежинки. – Люби его, Ив. Люби их всех. Мы с тобой пришли сюда вдвоем, и каждая из нас, казалось бы, была в полном одиночестве. Но на самом деле это не так. – Она приложила руку к груди. – За каждое твое страдание я втройне воздам любовью. За каждую потерю одарю новым сокровищем. За каждую слезу пошлю две улыбки. – Она остановилась. – Люби их всех. Вместо меня. Я отдала их тебе в ту ночь, когда покинула эту землю. Ты помнишь? Кровь на твоей губе? – Минерва кивнула. – Тебе еще долго будет больно, но… люби их. Каждый из них – это дар.

Вдруг Минерва повернула голову и уставилась куда-то мимо того места, где, как казалось Ивлин, она сейчас находилась. Глаза старой целительницы наполнились любовью – спокойной любовью мудрой женщины.