|
Я положил руку ей на плечо. Это было самое мягкое ограничение, легчайшее удержание, но моя мать считала иначе. Она издала крик гнева и боли. До того времени я и не подозревал в ней способности издавать такие звуки. Если бы я не убрал руку со всей быстротой, на какую был способен, уверен, она бы укусила меня. Мой голос задрожал. — Мам, да что с тобой? Прошу тебя, ложись в постель. Она оскалилась и зашипела. — Левиафан идет. Мы все должны встретить его. Она метнулась вперед каким-то обезьяньим движением, проскользнула мимо меня и устремилась к входной двери. Появилась Эбби и неуверенно встала на ее пути, но мама, недолго думая, отвесила ей пощечину и отпихнула в сторону. Эбби вскрикнула, потрясенная, и я увидел, что моя мать расцарапала ей щеку до крови. Мама добралась до двери и отперла ее, одержимая внезапным отчаянным желанием выйти на улицу. Я, хотя это и было глупо, снова прикоснулся к ее руке, но она зарычала что-то ужасное. Даже теперь я не могу заставить себя написать эти слова. Она распахнула дверь, и, словно в картинной раме, я увидел, во что превратился город. Хаос, дым, нескончаемый снегопад. Десятки мужчин и женщин в таком же состоянии, что и моя мать, пробирались сквозь снег. Все они устремлялись в одном направлении. Они больше не были похожи на людей. Роботы. Вот кем они мне теперь казались. Всего лишь роботами. Мама шагнула за порог и принюхалась. — Не выходи! — прокричал я. Но она не обратила на меня внимания. Мама испустила еще один яростный торжествующий крик и побежала на улицу, присоединяясь к другим, к этому исходу проклятых. — Мама! Она не обернулась. Я стоял в растерянности, понимая, что бежать за ней бессмысленно — вряд ли она поблагодарит меня за это. Через несколько секунд она исчезла в снегу, и решение за меня было принято. Я вернулся в дом и захлопнул дверь как раз в тот момент, когда Эбби вышла из ванной, прижимая к щеке салфетку. — Она ушла, — сказал я. В пять часов того же дня экран телевизора почернел. Если не считать сетки в течение получаса на Би-би-си 1, ни на одном канале не было ничего, кроме помех и шума. Снег снаружи, снег внутри, чернота покрывала Лондон. Еще через несколько часов погас свет и отключилось электричество. Мы с Эбби легли в постель, боясь сидеть в темноте, не имея мужества прислушиваться к странным звукам, доносившимся снаружи, — шорохам и топоту, тихому пугающему ржанию, диким крикам. Гораздо позднее, когда мы лежали рядом, из почтового ящика донеслось то же шипение, что и предыдущей ночью, то же произнесенное шепотом приглашение. Мы крепко прижались друг к другу и заткнули уши, чтобы не слышать этого. Я пишу эти строки и чувствую проблеск надежды. Вы знаете, о чем я говорю. Вы, видимо, уже и сами это заметили. Тот, другой, почерк и другая история исчезли, и вот уже несколько дней никаких вставок и навязчивых вторжений не появляется. Может, все и кончится хорошо. Может, не будет нужды в том путешествии, в которое, как я думал, мне придется отправиться, может, наша встреча в пустоши и не состоится. Возможно, наконец я по-настоящему свободен. Пока мы с Эбби пытались уснуть, по улице бежал старик. В то время я не знал, как близко он от нас, его даже можно было уже разглядеть, выйдя за порог нашей квартиры. Его бег не остался незамеченным. За ним следили, хотя делали это довольно грубо и неизобретательно, а потому он слышал, как они топочут у него за спиной, сипят и повизгивают от извращенного удовольствия. |
