|
Их было целое племя, тупых, безжалостных, неутомимых и безнравственных — новый облик человечества. Старик уставал и уже едва дышал, за спиной у него были долгие годы службы, к тому же его ослабили дни, проведенные в больнице, и извел призрак самых темных страхов, которые теперь становились реальностью. Никто бы не стал винить его за то, что он опустил руки. Тысячи так бы и поступили, уже давно. С точки зрения медицины он вообще не должен был подняться на ноги. Но он не сдался. Он двигался, заставлял бежать свое древнее тело сквозь снег и тьму, далеко превышал пределы собственной выносливости, пытаясь добраться до меня, прежде чем наступит конец. Ему оставался всего один квартал, когда они настигли его, это стадо, сведенное с ума снегом, подогретое амперсандом в их организмах. Каждый вздох обжигал. Каждый шаг был пыткой. Он уже чувствовал их у себя за спиной. Исполненный решимости не сбавлять скорости, в последний момент он вступился, упал вперед, ободрал свои старые ладони, расцарапал старую кожу, но все же сумел подняться и повернулся лицом к толпе, мужественный и бесстрашный. Он сражался — я знаю. Он сражался с ними до последнего вздоха. Сентиментальная чушь. Мы знаем правду. Старик, когда они набросились на него, держал в руках свой морщинистый член. Они сбили его с ног, не дав доссать, превратили его тело в нечто неузнаваемое, истоптали тысячами подошв, целая армия наших земляков вмяла его в снег. Но это было, конечно, гораздо больше, чем он заслуживал. Мы с Эбби проснулись на рассвете, слишком смятенные и испуганные, чтобы обманывать себя надеждой поспать подольше. Мне удалось выдавить робкую улыбку. — Счастливого Рождества, — сказал я. — И тебе, Генри. Мы обнялись, и я вылез из кровати, чтобы приготовить нам чаю, но Эбби напомнила мне, что электричества нет. А значит, нет и чая. Не было и отопления, и мы тут же натянули на себя побольше рубашек, джемперов, утеплились старыми фуфайками, кофтами и любимыми свитерами. Мы были на ногах уже часа два, успели за это время наскрести скудный завтрак, а потом сидели, тесно прижавшись друг к другу и обмениваясь нежными признаниями, когда раздался стук в дверь — резкий, бодрый, деловой. Я побежал открывать. — Дед? На пороге стоял незнакомый человек. Он был немногим старше меня — худой, светловолосый, остролицый, волосы у него торчали дерзкими клочьями и лоснились. — Вы, вероятно, Генри Ламб, — сказал он. — Кто вы такой? — спросил я, хотя, думаю, к тому времени уже, наверное, знал ответ. — Меня зовут Джо, — сказал он, с издевкой протягивая руку. — Джо Стритер. 25 — Джо! — За моей спиной в коридоре стоял а Эбби. — Какого черта ты здесь делаешь? На лице блондина засияла голливудская улыбка. — Пришел тебя спасать. Моя домохозяйка покраснела. — Лучше тебе войти в дом. Закрой дверь. Там творится бог знает… Джо Стритер, как немногословный регулировщик уличного движения, поднял руку, призывая ее замолчать. — Это меня не волнует. — Почему? Стритер пожал плечами. — Ну, это долгая история. Все еще с пунцовым лицом, Эбби, запинаясь, проговорила: — Генри, это Джо. |
