— У начальника госпиталя.

— Он на месте?

— Так точно! Это третья дверь направо, — показал дежурный в конец коридора.

— Ждите меня здесь, — сказал Бурмистров саперам и направился в указанном направлении.

Негромко постучав, вошел в небольшой кабинет начальника госпиталя. За столом, заполняя бумаги, сидел гладко выбритый мужчина лет сорока, без единого седого волоса в густой черной шевелюре. Под небрежно наброшенным на плечи белым халатом был виден мундир, сидевший безупречно на его сильных плечах. На идеально отглаженном кителе ни пороховой гари, ни окопной пыли. Его внешность и обстановка в кабинете, донельзя аккуратная, с ровными рядами папок, стоявшими на столе, больше подходила для кафедральной обстановки медицинского столичного вуза, нежели для фронтовых условий, где всего-то в пятистах метрах находились немецкие позиции.

— Мне нужно позвонить. — Бурмистров направился к столу, на краю которого стоял телефон.

Главный врач неожиданно распрямился, показывая стать, и с плеча сполз краешек халата, открыв погон с тремя большими звездами.

— Вас, товарищ майор, не учили спрашивать разрешения у старшего по званию? Тем более что вы находитесь в моем кабинете, — очень спокойно, но с осознанием собственной значимости и правоты поинтересовался полковник медицинской службы.

Рука майора, уже протянутая к телефону, непроизвольно опустилась вниз и легла вдоль бедра. Теперь он понял, что за столом сидит не кабинетный медицинский работник, а боевой офицер, служивший на передовой, повидавший за годы службы немало горя, от решения которого зависела судьба и здоровье вверенных ему людей. И отглаженная форма на его фигуре строевого офицера смотрелась вполне правильно. На лице в виде больших темных кругов под глазами проступала усталость, что делало его значительно старше своих лет.

В полевом госпитале редко можно увидеть врача с большими звездами. Чаще всего такие офицеры от медицины служат в сборных госпиталях, а то и в глубоком тылу, за тысячи километров от передовой. Так что этот полковник попадал под особый случай. Трудно было понять, в силу каких таких причин он оказался у линии фронта — то ли за разногласия с начальством, то ли в силу собственных убеждений. Как бы там ни было, но характер у полковника чувствовался. Слабовольным здесь не продержаться.

— Извините, товарищ полковник медицинской службы. Но дело очень срочное. Разрешите позвонить?

Рассмотрев в лице Бурмистрова решимость, смилостивился:

— Звоните. Только советую вам в следующий раз быть поучтивее.

Набрав номер штаба дивизии, Прохор, стараясь скрыть волнение, громко заговорил:

— Это майор Бурмистров, командир инженерно-саперного батальона. Форт «Раух» заминирован. Мы его оцепили, близко никого не подпустим. Но он может в любую минуту взлететь на воздух. Я с четырьмя бойцами иду на разминирование. — Получив одобрение, коротко произнес: — Есть!

Положив трубку, Бурмистров посмотрел на посмурневшего полковника, продолжавшего смотреть на него тяжеловатым взглядом.

— Разрешите задать вам вопрос, товарищ полковник? — спросил Бурмистров.

— Задавайте, — буркнул полковник.

— Почему на вас не полевая форма? На тыловика не походите, сразу видно, что не первый год в полевом госпитале. Но мундирчик на вас такой, что ни пылинки.

Неожиданно полковник печально улыбнулся, показывая крепкие ровные зубы. Несмотря на разницу в званиях, они принадлежали к одному поколению, слеплены были из одного теста, детство и юность провели в одинаковых дворах, а потому чувствовали и понимали жизнь одинаково. При других обстоятельствах могли стать хорошими приятелями.

— А я-то думаю, что ты на меня, как на фрица, смотришь.