– Вы помните, что говорил Владимир Петрович? Мы живем ровно на тех же условиях, на которых живут итальянцы у нас. Если они сорвут спектакль, нам здесь выступить не дадут.

Анджей поднял на него прозрачно-голубые глаза, захлопал белесыми ресницами.

– Серьезно?

– У тебя будет шанс проверить.

– Да ладно… Мы столько занимались, готовились, партии учили. И что? И ничего? Просто вернемся домой?

– Ага, – кивнул Марик. – Просто вернемся домой.

Вилка царапнула о дно кастрюльки. Анджей прикончил самодельную «пасту». В комнате воцарилась тишина. Все думали о том, что так бесславно стажировка закончиться не должна. Даже Олег нахмурился. Как бы он ни относился к учебе, выступить на сцене легендарной «Ла Скала» хотелось всем.

– Ладно, мы все равно ничего не сделаем, – пожал плечами Марик. – Можем поговорить с Чинелли. А вы там со своими педагогами. Но, боюсь, это не они решают.

– Вдруг еще обойдется? Зря я, что ли, туфли покупал.

– Иди ты со своими туфлями! В Москву их привезешь, пригодятся. Пошли Валдиса разбудим, новость сообщим.

– Да утром сообщим, – отмахнулся Олег. – Зачем сейчас?

– Затем, что у него припасена была бутылка «лимончелло» на черный день. По-моему, этот день уже настал.

Часть 4

Чемодан был неподъемным. Таможенники радостно на него накинулись, но, открыв, увидели только ряды пластинок, заботливо переложенные рубашками и нижним бельем. Попытались придраться:

– Западную музыку везете?

– Классику везу, – огрызнулся Марат, переворачивая первую пластинку. – «Севильский цирюльник», «Венецианская ярмарка», сборник неаполитанских романсов.

Таможенники тут же заскучали, захлопнули чемодан и предложили товарищу Агдавлетову проходить. Он и прошел через турникет туда, где с ноги на ногу нетерпеливо переминался Мопс. Вообще-то Левон Моисеевич Ацхель, но в артистической среде все звали его Мопсом – за поистине собачий нюх на денежные гастроли и перспективных исполнителей, за умение выбивать деньги из устроителей, за вздернутый как у мопсов нос да и в целом– для краткости. Низкий, Марату едва до плеча, лысый, хотя тогда ему едва ли исполнилось сорок, всегда в пиджаке и бабочке. Он органично смотрелся бы в роли импресарио и сто лет назад.

– Только не расстраивайся, Марик! Самое главное – не расстраивайся! – накинулся он на Марата, даже забыв поздороваться. – Пошли они все знаешь куда? У тебя здесь сумасшедшие перспективы. Сумасшедшие! Ты уже завтра поешь в сборнике, ты понимаешь? В Колонном зале! Там Кигель, там вообще все!

Марат рассеянно кивал, машинально шагая по коридору вместе с Мопсом и волоча тяжеленный чемодан. В котором под тремя пластинками итальянской классики, конечно же, лежало еще три десятка грандов и миньонов с современной музыкой всех стилей и направлений вплоть до ненавистного советской цензуре джаза. На плече у Марата висела спортивная сумка с магнитофоном, несколькими раритетными бобинами и теми предметами итальянской одежды, которыми ему все же удалось разжиться.

– Я тебе снял номер в гостинице, – продолжал Мопс.

– Зачем? У меня же комната в общежитии.

– Во-первых, еще не факт, – неопределенно пробормотал Мопс.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивился Марик.

– Ну, сам понимаешь, конец учебного года не за горами… И потом, ты же не собираешься там жить летом? И во-вторых, студенческое общежитие тебе уже не по статусу.