...Лицо Фриссона, совсем рядом — дюймах в шести. Поэт был угрюм — я впервые видел его таким.

А потом все вокруг завертелось, завертелся и я... но кто-то сжал мою руку, мир остановился — рядом со мной стояли Фриссон и Жильбер.

— Что... что стряслось? — прохрипел я.

— Твоя душа слилась с призраком Анжелики, — объяснил Фриссон. — На пути из бытия в небытие твоя душа отделилась от тела — так всегда бывает при подобных странствиях — и ухватилась за душу Анжелики. Ухватилась за нее, как если бы ты взял ее за руку — ведь только таким способом ты мог перенести ее из одного места в другое.

— Хвала Господу за мелкие услуги, — прошептал я. — Я побывал на Небесах.

— Ты лишь вкусил немного от Царствия Небесного, насколько я могу судить об испытанной тобою благодати.

— Ты хочешь сказать, что бывает еще лучше? — Я весь задрожал от предвкушения неземного наслаждения. — Да я готов теперь всю жизнь жить праведно, лишь бы только после смерти испытать подобное... Знаете, честно говоря, и ждать особо не хочется!

— Видишь, девица, в какие бездны ты увлекла его душу! — сурово проговорил Фриссон. Анжелика смущенно опустила глаза.

— Стыд и позор, девица, — продолжал Фриссон. — Еще несколько мгновений, и он бы возжелал умереть до срока, а что это значит? А это значит, что он захотел бы покончить с собой, и тогда бы вы не встретились вовеки веков! Ты соблазнила его на уход из жизни до того, как он исполнит свой земной долг. А сколькие были бы обречены на страдания, если бы он этот долг не исполнил? Сколькие бы погибли из-за того, что он не спас их?

— Эй, прекрати! — возмутился я. — Это низко и подло! — Я готов был сжечь Фриссона взглядом. — Чем ты лучше палача? Это же эмоциональное истязание!

— Таких слов я раньше и не слышал, но, наверное, они правильные, — согласился поэт. — И все же то, что я сказал, правда. Не забывай об этом. Если она ввела тебя во искушение расстаться с жизнью, это ляжет на ее душу тяжким грехом. Как же тогда вы сможете встретиться после смерти?

— Ну, может быть, мы встретимся не в Раю, а...

— Не бывает иного соединения. — И Фриссон резко рубанул рукой по воздуху. — В Аду всякий страдает по-одиночке, там души не связаны между собой. А что может быть большей пыткой, чем отсутствие Господа нашего, отсутствие даже напоминаний о нем?

Вот такая тупая убежденность меня всегда выводит из себя.

— А ты-то откуда знаешь? — не без злорадства поинтересовался я.

— А ты не догадываешься? — дерзко ответил мне Фриссон. Дерзость? У Фриссона? Это что-то новенькое! Правда, вспышка гнева мелькнула и погасла, и Фриссон снова стал меланхоликом. — Не раз я искал смерти до срока, чародей Савл. Девушка, которую я любил всей душой, отвергла меня, и горе неразделенной любви было столь велико, что мне захотелось умереть. Я привязал веревку к дереву, обернул ее вокруг шеи и повис на ней. Я остался в живых только потому, что мимо проходил странствующий монах и обрезал веревку. Когда я пришел в себя, он долго разговаривал со мной. Он доказывал мне, что отчаяние влюбленного подобно любому иному отчаянию, что отказаться от надежды быть любимым — это значит перестать желать прикоснуться к другой душе. Иными словами, отказ от любви означает отказ от желания попасть в Царствие Небесное. — Фриссон посмотрел мне прямо в глаза. — Я должен и тебя благодарить несказанно, господин Савл.