Следует заметить, что правители Пшичины, юго-восточной провинции Империи, отличающейся пасторальными укладом жизни и патриархальными нравами, томятся у себя на родине. Просто изнывают от скуки. Поэтому покидают её при первой возможности, окунаясь в утончённую столичную жизнь. Денег-то много, а развлечений хочется. Обычные пшичинцы простоваты, довольствуются тем малым, что дарит им родная природа и дедовские традиции. Поэтому дудочники и скоморохи у них встречаются часто, а вот художники, музыканты, поэты – большая редкость. Жаждущая приобщится к цивилизации и культуре знать уезжает в другие провинции. Огнен Стречкович выбрал себе для жизни торговый город Мендеха.

Приехал пшичинский бан не один, а с несколькими поэтами. Весьма сильными, если брать среднеимперский уровень, но в том же Вальяверде они стояли бы в очереди за благами третьими-четвёртыми. Здесь в мгновение ока стали первыми и лучшими. Два самых главных из них – самых заносчивых и самых подозрительных к собратьям по перу – немедленно создали что-то наподобие совета, который должен был одобрять всех стихотворцев, являвшихся ко двору Огнена Стречковича. Или не одобрять. Это уж какое настроение будет в тот день у Карло Манчини и Алехандро ди Ленцо. Магистрат, восхищённый щедростью пшичинца и утончённостью мастеров поэтического слова, с радостью предоставил им свой зал заседаний.

Квентин де Грие сидел за боковым столиком, изначально предназначенном для писаря – секретаря магистрата – и с тоской смотрел на стоявшего на возвышении Ансельма. В голове молодого человека билась единственная мысль: «Зачем? Для чего?»

В Мендеха они приехали третьего дня, с трудом выкупив место на палубе грузовой баржи с севера. Одно на двоих! В Кантовьехо удача отвернулась от них, как не сложно догадаться, после опоздания на встречу с графом фон Роге-Шёнау. Вернувшись из странного мира с ополченцами в «камуфляже» и украми-небратьями, они были так опустошены, измочалены и озадачены, что отправились прямо домой. Там приводили в порядок испачканную одежду, поскольку Гратен исчез. Может, его демоны сожрали? Потом завалились спать и не покидали постели до тех пор, пока на следующий день солнце не поднялось в зенит. Разумеется, идти к графу было уже поздно. Богатые любят пунктуальность. Не в себе, конечно, а в посетителях. Аудиенции их удостоили, продержав больше часа в прихожей, но в службе отказали.

Настали нелёгкие дни. Друзьям пришлось выступать в харчевнях. Иногда просто за еду. О том, чтобы уехать из Кантовьехо гордо и с комфортом, желательно на самобеглом дилижансе, не шло даже и речи. С большим трудом, отказывая себе в приятных мелочах наподобие бутылки не самого дорогого вина на ужин, а то и вовсе укладываясь спать голодными, они накопили денег на проезд до Мендеха. И всё потому, что Ансельм получил письмо от старой (не по возрасту, а по давности последней встречи) подруги-поэтессы, где она поведала о зарождающемся в торговом и промышленном городе, ранее не блиставшем любовью к искусству, новом и свежем литературном процессе.

Сойдя с палубы баржи и оглядевшись, друзья решили немедленно покорять местных меценатов. Явились к одному, заслужили одобрение, но не сошлись в еженедельном жаловании. Пришли ко второму – здесь могла бы зародиться взаимовыгодная дружба, но банкир-меценат, которого звали Камилло ди Амато, потребовал ежедневного четверостишия, прославляющего его банк «Амато, Амато и Леонард». Ансельм почти согласился, но в Квентине, который до зубовного скрежета не любил писать на заказ, почитая эту работу самой постыдной из всех возможных, включая золотарей и продажных девок, взыграло ретивое. Он развернулся и вышел, не попрощавшись.