Сначала она сказала мне одну фразу: "Сколько ещё крови должно пролиться, чтобы ты наконец вспомнила обо мне?" Я засмеялась, правда, смех тот не был весёлым. Я ответила вслух: "А ты действительно считаешь, что я про тебя забыла?" И ужаснулась тому, что сказала это. Мои слова просто подтверждали тот факт, что я сошла с ума, ведь лишь сумасшедшие слышат голоса, внимают им, отвечают им.

Но я не могла забыть свою лучшую подругу. Хотя бы потому, что я была уверена: это она виновата в том, что происходит. Но дошло до меня это не сразу. Да и сейчас я бы предпочла отдать всё ради того, чтобы узнать, что она — первая жертва, а не убийца. Убийца. Слово вгрызается в сознание, как заноза, которую слишком больно выдернуть, но и сидеть с ней тоже больно.

У-бий-ца. Какая жалость.

Она убила Джо. Она убила Лексу. Она убила Билли.

— Ты правда так считаешь?

Да, Хейли, я считаю так. Я чувствую, что меня предали. Меня предала ты. Я верила тебе, каждому твоему слову, движению, каждой твоей идее, я свято верила, что ты всегда права, я свято верила, что ты — солнце, которое и светит, и греет, и не наносит вреда, ущерба, которое не приносит беду… А потом кто-то щёлкнул пальцами — и всё это улетучилось. Я поняла, что это моё мнение перестало существовать, тогда, когда она начала меня контролировать. Поначалу я не понимала, что со мной происходит, но после того, как она не дала мне выехать из Тэррифилда, у меня не осталось никаких сомнений. Я вспомнила, как внезапно начинала черстветь, как что-то во мне ломалось. Будто проснувшись ото сна, я вновь стала той, кем была раньше, хоть и на миг. Той девчонкой, у которой не было забот в лице гибнувших друзей.

И я поняла, что это Хейли пробуждала во мне тьму. Я видела в ней свет, а она была моим разрушением. Она разбирала меня по крупицам, по частичкам, по деталькам, едва сдерживая желание смахнуть се эти детальки одним мановением руки. Да, она будила во мне тьму, которая поглощала весь мой разум, съедала его, или даже, лучше сказать, сжирала, пожирала. Эта тьма голодала, и я, моя душа, была птичкой для голодного льва. Так невовремя попавшейся ему под руку.

— Ты сошла с ума, Шарлотта.

— Да неужели! — воскликнула я, всплеснув руками. — Да неужели, Хейли, неужели это только сейчас до тебя дошло? Если так, то я тебя с этим поздравляю!

С этими словами, звучавшими слишком громко в этой больничной тишине, я устремилась выходу. Ещё пару минут я слышала лепет моей подруги, она неустанно говорила что-то вроде "Да как ты смеешь", "Возьми себя в руки", "Услышь меня"… Последняя фраза выглядела особенно забавно на фоне остальных. Да и вообще на фоне.

И когда я уже открыла дверь, чтобы выйти улицу, я услышала последнюю фразу Хейли на ближайшее время:

— Скоро увидимся, Чарли.

***

В школе было так же тихо. Едва войдя туда, я почувствовала некую скованность. Она возникает, когда всё вокруг погружено в атмосферу траура. Некоторые могут сказать, что становится холодно, но нет, мёрзнуть я не начала. Наоборот, был слишком жарко. Душно.

Пол вдруг стал таким мягким и бездонным, что ступать по нему было и легко, и тяжело одновременно. Он вдруг превратился в болото.

Самым вязким болото это становилось у шкафчиков. Погрязли здесь многие, столпившими вокруг одного из них. Я осторожно пробралась сквозь толпу, так неожиданно расступившуюся предо мной.

Зрители пришли поглазеть на шкафчик Билли.

Теперь он был обвешен маленькими плюшевыми игрушками, записками, висела и его фотография. Когда из жизни ушла Лекса, на её шкафчике висели цветы, фотографии и ещё какая-то мелочь. Всё это выглядит так наивно, но так трагично.

Я прикусила губу. Глаза Билли смотрели на меня, мои глаза смотрели на Билли, и казалось, между нами возникла безмолвная связь… и оборвалась, заставив меня отвернуться и уйти.