<style name="Bodytext30">Акимыч смотрел на Макарыча, молчал.</style>

<style name="Bodytext30">«Вот ведь оказия. С виду — супостат окаянный. И норов в ем неукротимай. Да и карахтер — не приведи Бог. В середке, коль копнуть, душа —</style>

<style name="Bodytext30">ровно у медвежонка, што ключ таежный. Чистая, нетронутая. И приласкать, и боль исцелить сможет. И согреть. Вот только пойми, иде в нем эта душа берется, откудова начинается? Сколь годов знаемся, а того не ведаю», — подумал Акимыч.</style>

<style name="Bodytext60">Во саду ли мине дули,</style>

<style name="Bodytext60">в огороде палкой… —</style>

<style name="Bodytext30">донеслось вдруг до старика. Он оглянулся. Макарыч развел костерок. Сжигал в нем опавшую листву. Приводил в порядок березник. Акимыч знал: Макарыч у огня не любил грустить. Вон и теперь бежал к костру, не то пел, не то бормотал:</style>

<style name="Bodytext60">Цыпленок жаренай, </style>

<style name="Bodytext60">Цыпленок паренай, </style>

<style name="Bodytext60">Цыпленок тожеть хочить жить. </style>

<style name="Bodytext60">Ево поймали, арестовали, </style>

<style name="Bodytext60">Велели пашпорт предъявить…</style>

— <style name="Bodytext30">Нешто в цыплятах документ водился когда? — рассмеялся Акимыч.</style>

— <style name="Bodytext30">Не ведаю, то я слыхал эдакое. Вот и сам, — смутился Макарыч. — Ту байку в Омске слыхал. Ишел с нами по этапу цыган. Сушший прошшелыга. Зенки с мой кулак. А брехать наловчилси, пес, — Макарыч даже головой крутнул, — и воровать умел. Но, видать, не шибко, потому как словили. Дак умудрилси ж тот прохвост у конвойнаво курицу спереть. Прямо гатоваю. Мине даеть, сам хохочить. Ешь, мол, Макарович, ить тех курок следом за нами по этапу гонють. От таво оне такия дохлый. И похваля</style><style name="Bodytext30">и</style><style name="Bodytext30">тца, сучий сын. Кабы, мол, ране мы сустрелись, ен цыплятами «табака» накормил ба. Я-то такова не едал. Стал распрошать, чево ето. Ен и брешить, мол, курки такия есть, по-особливому, по-загранишнаму сготовленаи. Но стегали нас за их по-своему. Шкуру чишше, чем с тех кур, сдирали. А тот цыган мине сказывал, вроде и не за курицу нас секли. А за кости, пггоб прятать их умели. Так вот ен и пел песни про цыплят.</style>

— <style name="Bodytext30">Живой хочь ен ноне?</style>

— <style name="Bodytext30">Хто ево ведаит, — нахмурился Макарыч.</style>

<style name="Bodytext30">Он мокрой глиной обмазывал стволы берез,</style><style name="Bodytext30">чтобы жуки их не поточили.</style>

<style name="Bodytext30">Березы… Загрустил под ними и Акимыч. Сам не шал, с чего это нашло на него. Грусть березовая — под стать стариковской. То прожитое вспомнится, у ходящее, то упущенное, не отведанное. В них и слабость, и мудрость, как в тайге тропки переплелись. И бабий грех неприкрытый, и девичий стыд бледнеют. Вон и потомство у них гольное, робкое. Нее под юбки норовит упрятаться от насмешливых, хмурых, злых пересудниц — пихт. Потому-то на своем участке, не хуже Макарыча, прежде всего березы оберегал. Холил, сколько сил было. И любил их больше других.</style>

— <style name="Bodytext30">А ну, давай сюды, лешак плешатай, — </style><style name="Bodytext30">позвал</style><style name="Bodytext30">неожиданно Макарыч.