До того момента, как со знакомого лица на него уставились холодные, как будто безжизненные глаза.

– Ты слабо представляешь, какая я. Знаешь, почему я не лажу с собственной семьей? Потому что убила своего племянника.

В памяти снова зазвучал голос Аллы – полоснул, как лезвие, и усилил боль. То, что сначала показалось чудовищной ложью, теперь перерождалось в правду.

– Как? – только и смог произнести Роман.

– Да очень просто, на самом-то деле! Нас в семье было трое, мой брат – старший, я – средняя. И еще младшая сестра Зоя, поздний ребенок, которого с детства целовали в задницу. Жизнь у Зои была настолько вольная, что в шестнадцать лет она забеременела и родила хрен знает от кого. Казалось бы: вот за такой поступок точно нужно нести ответственность? Остепениться там, я не знаю. Но оказалось, что так считали только я и папа. Мой брат, мама и сама Зоя верили, что она имеет полное право насладиться юностью. Поэтому она гарцевала непонятно где, а за ее ребенком постоянно кто-то присматривал, в том числе и я. Однажды мне это надоело. Зоя перехватила меня прямо на улице, когда я шла по своим делам. Она заявила, что у нее поменялись планы и кто-то должен был посидеть с ее сыночком, пока она налаживает личную жизнь. Только знаешь что? Мне осточертело сидеть с ее сыночком. Когда Зоя попыталась заставить меня взять пацана за руку, я его оттолкнула. И трехлетка вылетел прямо на дорогу – под машину.

Тори рассказывала обо всем этом бесстрастно – без горя, без злорадства. Как будто зачитывала текст, написанный кем-то другим. Из-за этого Роману хотелось цепляться за веру в то, что она его обманывает.

Но он не позволил себе. Он уже обманулся один раз, хотя Алла его предупреждала. А он, как последний дурак… Что толку рассуждать об этом? Он попался, и теперь нужно выдирать из себя это чувство по живому, и терпеть, терпеть, чтобы больше никогда не повторять.

Все это окажется возможно, только если он больше никогда ее не увидит. Потому что даже сейчас, когда Роман понимал, как нужно поступить, какая-то часть его требовала не отпускать, прижать ее к себе, убедить, что он ночью сказал ей правду, а значит, все поймет… Во что он вообще превратился?

– Тебе действительно лучше уехать, – кивнул Роман. – Но все-таки после грозы.

– Сама разберусь. Спасибо за все.

Тори и правда не хотела задерживаться в поселке. Она отыграла свою роль великолепно, но не представляла, сколько еще сможет притворяться. А она должна была! Оставить Романа вот так, стать плохим воспоминанием, к которому он больше не потянется.

Потому что сделать его счастливым она все равно не сможет. Максимум, на который была способна Тори, – это кратковременная интрижка, удовольствие в постели, приятные прогулки… И не более того. Она думала, что и Роману не нужно больше. Но разговор с Лидией заставил на многое посмотреть по-другому.

Возможно, Роман пожелает того, что она не сможет ему дать. И вот тогда ей все равно придется уйти, но им обоим станет куда больнее. А иначе ведь нельзя – не уходить… В памяти уже звучал знакомый голос: «Волчья душа никому добра не принесет…»

Хорошо еще, что ее вещей в его доме было немного. Вещи вообще не имели значения, Тори и вовсе оставила бы их здесь, но ей требовалось поговорить с Градовым. Роман должен был запомнить ее именно такой – чтобы не простить и не искать.

Покидая его коттедж, она слышала приближающийся рокот грозы, да и дождь постепенно усиливался. Тори все равно не собиралась пережидать непогоду. Ей казалось, что в Малахитовом Лесу закончился воздух – только для нее, потому что ей здесь отныне не рады.