В зеркало было видно, как Томми разделся, сложил аккуратно брюки — и вдруг взглянул на нее.

— Эй! Ты чего скисла? — подошел, обхватил за плечи и зарылся лицом ей в волосы.

— Ты хочешь, чтобы я тоже всякие торты делала? — жалобно спросила Клодин; не хотела говорить это, ни в коем случае не собиралась — само как-то вырвалось.

Замерла от ужаса: а вдруг он скажет «Да, хочу»?!

Томми помотал головой, ероша и путая носом свежерасчесанные пряди.

— Я хочу, чтобы ты оставалась такой, как ты есть, — повернул стул, на котором Клодин сидела, к себе и взглянул на нее в упор. — Именно такой — понимаешь?

Поцеловал ее — быстро, но крепко — и отступил на пару шагов, глаза весело блеснули.

— Но если ты все же когда-нибудь решишь сделать торт — заранее говорю: я не против! — шутовским жестом вскинул вверх руки. — Сдаюсь, сдаюсь — только не бей!

— Да ну тебя! — буркнула Клодин, но уже не сердито — вроде ничего особенного не произошло, но настроение стало куда лучше.

Вместо обычного душа она решила в этот вечер побаловать себя горячей ванной — полежать и понежиться в ароматной пене.

Уходя, взглянула на Томми — он сидел на постели, и вид у него был какой-то сонный, но она почти не сомневалась, что не пройдет и пяти минут, как он заявится в ванную с намерением к ней присоседиться. Поэтому воды набрала не очень много: ванна у них, конечно, королевских размеров — но и он сам тоже не маленький; плюхнется рядом — лужи на полу не миновать.

Положила голову на подголовник и закрыла глаза, лениво прислушиваясь: вот сейчас… интересно, он начнет разглагольствовать о кризисе пресной воды и необходимости ее экономить — или просто, без выкрутасов предложит потереть ей спинку?

Но, к ее разочарованию, прошло пять минут, а Томми все не было.

Не пришел он и через десять минут. И вообще не пришел…

Когда Клодин вернулась в спальню, то обнаружила, что ее муж спит — и спит, что называется, вглухую. Даже не повернулся к ней и не обнял, когда она залезла под одеяло и прижалась к его теплому боку…

Еще бы! Днем они поспали от силы часа три, а прошедшей ночью он вообще не сомкнул глаз.

Она уткнулась лбом в плечо Томми, закрыв глаза и вспоминая его рассказ о том, как он искал ее.

Ришару он позвонил в полвторого, после того как в течение полутора часов тщетно пытался дозвониться ей. И когда тот, сонный и удивленный, сказал, что Клодин еще два часа назад уехала домой — вот тут Томми и стало, по его выражению, не по себе. (Клодин представляла, каким жутковатым ощущением было это «не по себе» — точнее, представляла, что бы почувствовала она сама, будь она на его месте.)

Испугался и Ришар — и, когда Томми приехал в «Дорчестер», уже ждал его в вестибюле.

Томми хотел выяснить, не запомнил ли кто-нибудь приметы такси, на котором уехала Клодин. Для начала спросил у швейцара — тот смерил его высокомерным взглядом и заявил, что политикой «Дорчестера» является полная конфиденциальность и на все вопросы, касающиеся постояльцев отеля и их гостей, он может отвечать только с разрешения старшего менеджера.

Но тут вмешался Ришар. Подошел, на вопросы тратить времени не стал, вместо этого непререкаемым тоном потребовал немедленно — немедленно! — разыскать таксиста, которому он доверил свою гостью. Швейцар вмиг потерял всю свою надменность: одно дело какой-то там полицейский (или что-то вроде), и совсем другое — господин Каррен-младший.

Не прошло и двадцати минут, как они уже разговаривали с таксистом, но тот смог лишь сказать, что высадил пассажирку около дома и выглядела она вполне нормально.