—     Ты в своем уме, Ирина? Нехорошо!

—     Прости ее, Саня. Она хоть и названная, но все-таки сестра.

—     Принес бы ты, Саня, дровишек,— пропела хитрая Палага.— Печка совсем гаснет, а нам столько взвару надо. Гостей-то полон дом. Иди-иди,— и вытолкала Саньку во двор.

Через полчаса все сели за стол. На столешницах курились па¬ром разогретые хлебные ломти. Хан, дуя на горячую кружку, ска¬зал шутливо:

—     Чай не пьешь — откуда сила будет?

А Санька, прихлебывая остропахнущее малиной варево, гово¬рил весело:

—     А я думал, ты за моей головушкой.

—     Твою вину я знаю. Пойдем в Москву — я выпрошу тебе прощенье. Теперь мы вместе, и силы у нас поболе.

На нарах застонал Топейка, запросил пить. Ирина поднесла к его истрескавшимся сухим губам кружку. Топейка утих. Аказ начал рассказывать Шигалею о том, как собирал старейшин, как шли они в Москву:

—     Беда от нас не отстает всю дорогу. Чуть не утонули сначала, потом Янгин с Топейкой заболели, деньги утонули, волки чуть не задрали нас.

—     Чуть не считается. Я верю: тебя в Москве ждет удача.

—     Какая удача? Домой пойду, обратно. Больные, без денег, оборвались все. В таком тряпье к царю как покажешься? Прого¬нит со двора.

—     Я тоже беден, как дервиш. Ничем тебе помочь не могу. Но все равно...

—     Аказ, послушай,— сказал Санька,— пятиться не надо. Ты, видно, сам не знаешь, какой подарок Москве несешь. Царь не по¬смотрит, что ты в рваном зипунишке.

—     Не посмотрит!—воскликнул хан.—Но до Москвы добраться надо. На чем? Всех лошадей съели, две худые кобылы остались. А у вас хворые да бабы. И ашать дорогой надо. Я деньги тоже потерял...

—     Ну, пропади вы пропадом! — Ешка поднялся над столом.— О чем они глаголят?! О зипунах да лошадях! А на моей памяти двенадцать раз рати ходили на Казань. Сколь напрасно право¬славных полегло! А если черемиса будет с нами, неверных одолеем. Народ, быть может, отдохнет от ополчений. Вот, берите!—И Еш¬ка, сняв с шеи крест, положил его на стол.— Из чистого серебра!— добавил с гордостью.

—      Тулуп мой продадим,— сказал Санька,— стерплю, чай, как- нибудь.

Ирина высыпала на стол горку денег и положила золотое ко¬лечко.

—      Вот все, что скопила...

—      От меня вот это!—Шигалей отстегнул от пояса нож в до¬рогих ножнах.— Он из дамасской стали.

—      Выходит, надо топать к мужикам. На дровни, да на лоша¬денку хватит,— сказал Ешка, сгребая со стола деньги, крест и нож.— Да, вот еще — чуть не забыл. Тут мне недавно дали коше¬лек... Ну это — на еду.

—      Спасибо, люди,— растроганно сказал Аказ.

—      Спасибо скажешь там, в Москве.

Проснулся Янгин, в беспамятстве выкрикнул:

—      Аказ! Аказ! Они идут! Стреляй!

Мамлей сказал:

—      Недели две, а то и больше пролежат.

—      Раньше на ноги поднимем. У молодых подолгу не болит. Пурга утихнет — тронемся.

СНОВА В МОСКВЕ

Третий год боярин Михайло Юрьевич Захарьин уж в Москве не живет.