Иван взглянул на Саньку и, усмехнувшись чуть, сказал:

—     Передай, толмач Санька, послу, что обиды за старое на гор¬ных людей не держу и милостью своей жалую.

—     И еще челом бьем — вели нам у Свияж-города быть, а не под Казанью, потому как мы клятву даем служить тебе верой и прав¬дой и от тебя неотступными быть и нам, и нашим детям...

—     Воевать Казань вместе с моими воинами будете ли?

—     Великий государь! Всю весну во Свияж-городе стоял большой черемисский полк в сорок тыщ, а теперь тот полк разо¬шелся по домам, потому как воеводы твои начали брати тяжелый ясак. Ежели бы ты в ясаках полегчил и дал нам таковую грамоту, то все обратно пришли бы и стали бы Казань воевать. И еще де-сять тыщ чуваш пришли бы, и темниковская мордва пришла бы, и от Горной стороны два больших полка.

Царь отыскал глазами Аказа, спросил:

—     В минулый раз, как ты был на Москве, я обещал тебе ясак отдать, и слово мое нерушимо. На сколько лет обещал ясак от¬дать, не помнишь ли?

—     Помню, великий государь. На пять лет.

—     Ты, брат мой, запамятовал. На три года.

—     Память у меня добрая. Но я, быть может, тогда ослышался.

—     У обоих у нас после свадьбы в голове шумело; быть может, я обмолвился аль ты ослышался. Принесите мне жалованную гра¬моту.

Из Святых сеней вышел думный дьяк. За ним на серебряном подносе безусый подьячий нес свиток. При свитке на шнурках — отлитая в золоте печать. Дьяк развернул грамоту и начал читать:

—     «Великий Государь Иван Васильевич божьей милостью царь и Государь всея Руси и Великий князь послам горных лю¬дей, князей и мурз, и сотенных князей, и десятых, и чуваш, и че¬ремисы, и мордвы, и можаров, и торханов слово царское дает и жалует их, и гнев им отдает, и велит взять их к своему Свияжскому городу и дает им сию жалованную грамоту с золотой пе¬чатью, коей повелевает не платить им ясак три года. Той же во¬лею проводит к правде на том, чтобы им Государю и Великому князю служить и хотели во всем добра, и от Свияжска неотступ¬ным быти и после трех лет дани и оброка черным людям платити, как их Государь пожалует и как прежним царям платили, а по¬лону русского никак у себя не держать, весь освобождати...

Читает дьяк грамоту гнусаво, спешно, Санька переводить не ус¬певает, то и дело вытирает вспотевший лоб.

—     ...Князей и тысяцких и сотных воевод черемисских, а також чувашских и казаков жалует царь-государь шубами с бархаты с золотом, а иным чувашам и черемисам камчатны и атласны, а мо¬лодым однорядки и сукна, и шубы беличьи, а всех Государь жалу¬ет доспехами и копьями и деньгами. А Большому князю черемис¬скому Акубею Тугаеву Государь жалует панцирь легкий чистого серебра».

Слуги вносят в палату высокие короба. Алексей Адашев откры¬вает первый короб, вынимает панцирь и подносит царю. Царь кива¬ет головой, показывая на Аказа.

—     Прими сей дар от Великого Государя, Аказ, сын Тугаев,— говорит Адашев и передает панцирь Аказу.—А также шубу бар¬хатную с золотом прими.

Аказ с поклоном взял дары. Шубы дарят Магмету, Янгину и Саньке. По палате идет легкий шум. Царь встал с кресла, оглядел посольство. Стало тихо. Бояре подхватили царя под руки, и он по¬кинул палату.

Адашев остался одаривать остальных послов.