Адашев остался одаривать остальных послов...

Когда Ешка вернулся в посольскую избу, там уже никого не было. Бухнулся под лавку, сразу заснул. Сколько спал —не знает. Проснулся —в голове пудовая тяжесть, в теле ломота и дюже до ветру надо. Схватил чью-то шапчонку, натянул, выскочил на двор, огляделся, забежал за угол. Не успел застегнуть штаны — перед ним подьячий Посольского приказа.

—     Ты кто?

—     Ась?

—     Откуда, спрашиваю, взялся?

—     Да вот выбежал посмотреть. Посольство мое куда-то задева¬лось, никак не найду. Сказано — проспал.

—     Посольство твое у царя на пиру.

—     Ах, пропади они пропадом! А меня тут единого оставили.

—     Уж не Ешка ли?

—     Яз — оный самый Ешка.

—     Иди в избу, там тебе малиновый кафтан оставлен, бархат¬ная шапка с мехом, и велено тебя на пир проводить.

—     Так что же ты, приказная строка, до се молчал! — И Ешка бросился в избу.

Не успел Ешка подойти к теремному дворцу, где шел пир, как увидел, что опоздал. С крыльца спускались захмелевшие Аказ с Янгином, Самька с Магметом и другие послы. Ешка плюнул в сторону от досады.

—     Эх, мать твою...— глянул на подьячего, осекся, смиренно из¬рек:— Ох-ох-хо-о-о! Грехи наши тяжкие... Видно, голодному спать придется.

—     Не охай. Ты что, обычай не знаешь, что ли? Все, что на пи¬ру не съедено, не выпито — все в посольскую избу принесут. Иди обратно и не тужи. У нас, брат, со времен покойного Василия Ива¬новича заведено—кормить послов до отвала. Тут, я тебе скажу, такое бывало: иные послы от премногой еды богу душу отдавали.

Подьячий не соврал. Слуги принесли в посольскую избу множе¬ство еды и питья и снова принялись угощать послов. Через час Ешка, довольный, сытый и пьяный, лежал под лавкой и пел песни вперемежку по-русски и по-черемисски. Послы, которые не успели свалиться, подтягивали.

Адашев подошел к подьячему, сказал:

—     Без моего ведома со двора никого не пускай. А то почнут шататься средь многолюдства и дары государевы, не дай бог, в ка¬баках оставят.

Аказу на пиру с государем перемолвиться не пришлось. Не до этого было. Царь послал ему хлеб-соль со своего стола по обычаю, а через Адашева передал: завтра прийти к нему на обед с братом, главным послом и толмачом...

Обедал царь поздно. Почти в сумерки Саньку, Аказа, Магмета и Янгина к царю повел тот же Адашев. В теремном дворце уже зажглись огни. Адашев вел послов проходными сенями под низки¬ми сомкнутыми сводами. Минули Гостиную палату, где царь «си¬живал с бояры», и прошли в престольную палату, где изредка в знак особой милости принимались иностранные послы. Сюда без зова царя никто входить не смел.

Царское кресло в Красном углу пустовало, Иван Васильевич сидел за столом с двоюродным братом Владимиром Андреевичем Старицким. По правую сторону от царя — Макарий. На седой го¬лове митрополита белый клобук, на плечах черная шелковая ман¬тия. От груди до самого низа мантии пущены три широкие белые каймы в знак того, что из уст и сердца служителя Христова текут ручьи учения, веры и благих примеров.

Сейчас Иван был не в духе. Только что перед обедом донесли царю, что Володимерко Старицкий, его двоюродный брат, хвалился на игрищах, что скоро его, Володьку, посадят на трон, а Ивана пошлют в монастырь, потому как рожден он не от Василия князя Ивановича, а от какого-то монаха, не то протопопа, с которым Елена Глинская блудничала.