Санька четвертый десяток лет доживает, а все не женат. Гази из головы не идет. Смиренная, чистая и пригожая. Мучительно ищет Санька путей к сердцу татарочки, а их нет. В иное время нашел бы, постарался понравиться, а в сорок лет попробуй при¬глянись, когда девке чуть поболе двадцати. Ну, допустим, по серд¬цу пришелся бы ей Санька, а как же с верой?

Думает все это Санька про себя и молчит. Ирине ничего не говорит. Видит—у нее у самой горе. Князь Акпарс и вдовым ока¬зался и свободным, а прежняя любовь, видно, забыта. Теперь в дом к Саньке заходит редко, на Ирину старается не глядеть. И видит Санька по утрам красные от слез сестрины глаза. Вздохнет Санька, ничего не скажет— у самого та же заноза в сердце.

Сегодня Санька воротился со службы поздно, не успел сапоги снять, глядь—гости на дворе. Поп с попадьей чинно шествуют к крыльцу. Санька выбежал встречать, а Ешка, увидев его, раски¬нул руки, пропел:

Я утром, вечером иду

К соседу на беседу.

И если он меня не ждал —

Зачем иметь соседа.

—    Милости просим!—воскликнул Санька и провел гостей в горницу.

Попадья, раздевшись, поклонилась хозяину и сразу прошла в светелку к Ирине. Приоткрыла тихонечко дверь, огляделась. Над божницей лампадка разливает желтый свет. Уронив голову на вытянутые по столу руки, разметав косы, мучается сердечной бо¬лью Ирина. Палата подошла к ней, погладила ласково голову. Ирина поднялась, хотела улыбнуться нежданной гостье—не смог¬ла. И снова заплакала, закрыв лицо руками. Попадья села супро¬тив, спросила:

—    Слезы льешь в три ручья, а отчего?..

Санька и Ешка тоже беседу начали.

Сперва они малость помолчали. Сидели друг против друга на лайках, застланных багряным сукном. Первый начал Ешка:

—    Предался я ныне воспоминаниям, жизнешку прошлую пе¬реворошил... Помнишь, были мы в Чкаруэме...

—    Да-а, трудны были эти два годика,—как бы продолжая мысль Винки, сказал Санька.

—    Так вот я и говорю, жили мы в Чкаруэме. И помнишь: весь народишко веру нашу принял и кресты на свои груди возложил. А были мечи в наших руках?

—    Доброе слово да дело.

—    То-то и одо. А помнишь, как смело с мурзой они разговари¬вали, хлеб свой отстаивали, нас в обиду не дали. Слышал я, после нас много Япанча старался, одначе сеют там ныне по многим руэмам. А ведь у мурзы в руках меч, и какой меч. Стало быть, волю народную сломить не мог.

—    К чему разговор твой, не пойму?

—    А к тому, пропади оно пропадом, что Сильвестр-поп от име¬ни владыки повелел весь черемисский край за един год привести под православную церковь и оставил для сей цели воинов с ме¬чами. А меня взяло сумление...

—    В мечи не веришь?

—    Сумлеваюсь зело. Коль будем мы с верой насильничать, на¬род черемисский от нас отшатнется. А ежели приобщать к христи¬анству посредством слов да дел добрых, сие потребует преогром¬ного времени, пропади оно пропадом. И тогда...

—    Тогда нам с тобой, отец Ефим, несдобровать. Тебя сана ли¬шат, а меня в Тайный приказ.

—    Стало быть, повеление владыки сполнять? Черемисских дру¬зей наших, кои в скитаниях прошлых последним куском с нами делились, мечом под крест подводить? Людей, что с нами испили общую чашу крови под Казанью, ради веры в темницы бросать?

—    Да разве руки на то поднимутся!

—    Ах, пропади все пропадом! Думай, как быть.