—     Пусть остается Зейзет, — буркнул хан, разгадав хитрость Уссейн-сеита.

—     Пусть остается, — согласился Мамич-Берды и вышел, не ожидая позволения.

Хан тоже пошел в отведенные ему покои отдыхать...

Уссейн-сеит послал слугу за Зейзетом. Тот для Али-Акрама был и учителем, и лекарем, и слугой. В свое время все знали его в ногайских степях, но теперь пришла старость, и Зейзет не мог давать хану хороших советов. Может, тут и не в старости дело. В ногайских степях все было знакомо Зейзету, все привычно, а здесь — чужие, непонятные люди. Уссейн-сеит не верит Акраму, хан не верит черемисам, а у тех даже между собой согласья нет. Кругом — мрачные леса, хранящие столько тайных опасностей, что на душе Зейзета вечный страх. Он стал бояться всех, даже своего хана, которого воспитывал с пеленок. Уссейн-сеит знал это и, когда Зейзет пришел к нему, сказал прямо:

—     Со всех сторон плохие вести, Зейзет. Из Москвы вышло на нас тридцатитысячное войско. Скоро в Казань приведут своих ратников русские князья. Ты всех их знаешь: каждый меньше, чем двадцать тысяч, не водит. Мамич-Берды хочет увести луговых че¬ремис. Нам грозит гибель.

Зейзет погибать не хотел. Здесь, около хана, он накопил много денег и добра — как расставаться с этим?

—     Что же делать, мудрый Уссейн?

—     Надо бежать.

—     Али-Акрам захочет ли?

—     Забудь про Али-Акрама. Его надо оставить здесь.

—     О аллах!

—     Да-да! Если он побежит с нами, русское войско сразу уст¬ремится в погоню, и нам не уйти. Нам сейчас нужен не Али-Акрам, а Акпарс. Им мы откупимся от русских. Хочешь ли ты уходить со мной?

—     Аллах свидетель — я в твоей власти.

—     Тогда слушай: сейчас же пойдешь в дом Мамича и сдела¬ешь все, чтобы Акпарс мог пуститься в путь. Уговори его бежать в Кокшамары, обещай его оттуда отпустить домой. Не тебя учить, как это сделать.

—     Потом?

—     Я пошлю к тебе Мухаммеда. Вы привезете Акпарса на бе¬рег и на лодке доставите в Кокшамары. Мы там будем вас ждать,

—     Я сделаю все, как велено...

Очнулся Акперс только на рассвете. Лежал он в незнакомом месте, на нарах. Длинная изба с единственным окном — в полу¬мраке. На лавках, у законопаченных стен, лежали седла, конская сбруя. В дальнем углу — ворох беличьих шкурок, у стропил при¬вязаны тушки копченого мяса. Рядом с нарами — стол, уставлен¬ный горшками, плошками. Оттуда доносится острый запах снадо¬бий и мазей. На полу около нар стоит ушат с водой. Над ним вьют¬ся тонкие струйки пара. «Где я? — подумал Акпарс и захотел под¬няться, чтобы осмотреться. Тело ломило болью. Левой руки он не чувствовал, только у плеча — словно сотни иголок покалыва-ло,— Наверное, перележал...» Рывком поднялся, и резкая, нес¬терпимая боль обожгла все тело. Он глухо застонал, закрыв от бо¬ли глаза. Заскрипела дверь, открылась, и лучи утреннего солнца хлынули к нарам, осветили Акпарса.

—     Вставать нельзя! Лежи! — Около Акпарса очутился старый ногаец. Он вошел в избу тихо, на цыпочках. Акпарс оглядел об¬наженное по пояс тело. Плечо перетянуто серым, суровым полот¬ном, через полотно под пазуху правой руки туго перекинут сыро¬мятный ремень — так перевязывают раны только татары.