|
Но сейчас, похоже, Ринату становится не до шуток. – Тьфу-тьфу-тьфу! – стучит по кривой липовой ветке Коростылев. – Это я так, к слову. Извини. Ругательство про змею появилось уже после пробуждения. Змей в Казани за время отсутствия людей развелось множество. В основном это безобидные ужи, медянки, но часто встречаются и гадюки, облюбовавшие многочисленные подвалы и канализационные колодцы. За неделю гадюки покусали уже четверых общинников, а поскольку никаких лекарств нет, лечат бедолаг народными средствами – отсасывают яд, прижигают места укусов. Все четверо лежат в будке униформистов под присмотром фельдшера Цапко с распухшими, как бревна, ногами, страдая от постоянно высокой температуры. Цапко поит их отварами из подорожника и листьев малины, делает какие-то примочки. Больным лучше, но о выздоровлении пока речи не идет. – Детей берегите! – каждый день втолковывает общинникам фельдшер. – Взрослый организм еще может сопротивляться яду, а детский… И он грустно машет рукой. Цапко постоянно мучается от отсутствия возможности проявить свое врачебные таланты – медицина без поддержки фармацевтики оказалась беспомощной и бессильной, а народная – неэффективной. Единственный лекарственный препарат, прошедший испытание временем и имеющийся у фельдшера – марганцовка. Цапко каждый день готовит несколько ведер раствора, заставляя всех, а особенно детей и работающих на кухне женщин, мыть этим раствором руки. – Не дай Бог дизентерия! – как заклинание повторяет Цапко. – Кишечные инфекции, сальмонеллез, холера… Мы все вымрем! Фельдшера в Цирке прозвали Паникером, но Бабай к нему всегда прислушивается. Томительные минуты ночного дежурства тянутся, как резиновые. Мужчины у костра уже обсудили удачную рыбалку, поговорили о будущем, сойдясь во мнениях – ничего хорошего ждать не приходится, зима идет. Потом разговор сам собой прерывается. Чтобы не уснуть, Коростылев поднимается и начинает бегать по площадке перед входом в Цирк, размахивая руками. Ринат приносит из-под крыльца охапку сухих веток, смотрит на величественно плывущую среди обрывков облаков в темном небе Луну. – Часа три, наверное. Скоро смену будить. Часы в общине ни у кого не работают, и время люди меряют на глазок, а ночные дежурства отсчитывают по прогоревшим кострам. Четыре костра – смена. Сейчас как раз догорает четвертый. – Доброй ночи, мужики! – раздается вдруг из темноты спокойный и уверенный голос. – И вам того же, – быстро повернувшись на звук, отвечает Коростылев, на всякий случай нашарив рядом с кучей дров топор. – Ты топорик-то брось, брось, – насмешливо советует голос. – И другану своему скажи, чтобы к костру подошел. Друган, то бишь Ринат, тем временем пятится к входу в Цирк: согласно установленному Бабаем правилу, в случае появления незнакомых людей один из сторожей должен сразу будить главу общины. – Ты выйди, покажись, – предлагает побледневший Коростылев, мельком глянув на Рината. – И командовать тут не надо. У нас свои законы. – А у нас свои, – отвечает голос. Следом в темноте раздается звук, хорошо знакомый каждому мужчине, отслужившему срочную службу – резкий металлический лязг, разбитый на два такта. Коростылев бледнеет еще сильнее – неизвестный передернул затвор Калашникова. Ринат продолжает отступать к входу. – Чего надо-то? – через силу спрашивает Коростылев. – Если второй не вернется к костру – стреляю на счет три, – голос по-прежнему звучит спокойно и уверенно. – Раз! Два! – Все, все! – Ринат бросается обратно и частит: – Чего ты, мужик? Нас тут много, если что… – Много – это хорошо, – со смешком произнес неизвестный и резко командует: – Симонов, Коваль, Беляш – вход! Из мрака появляются три высокие фигуры, быстро и бесшумно занимают позиции возле дверей, ведущих в здание Цирка. |
