|
Коростылев замечает в руках неизвестных укороченные автоматы АКСУ. – Вы военные, что ли? – спрашивает он дрогнувшим голосом. – Много будешь знать… – отвечает темнота, и тут же следует новый приказ: – Стеценко, Ахтырцев, Григорьев, Панарин, Кислый – заходим. Ребус, Кидняк, Мышь – со мной. Остальные – проверить задний вход. Мимо костра пробегают несколько человек – Коростылев успевает заметить камуфляжную форму, по вороненому металлу автоматов скользят тусклые отблески кострового огня. И только после этого в освещенную мятущимся пламенем зону вступает тот, кто отдавал команды. Высокий, плечистый мужчина под сорок, с серыми, холодным глазами. За его спиной угадывается несколько силуэтов. Коростылев заглядывает в эти глаза – и видит там свою смерть. Это какое-то секундное озарение, откровение свыше – бывший электрик вдруг ясно понимает, что через мгновение его не станет. Вскочив на ноги, он отчаянно кричит: – Тревога! Трево… Свистит брошенный нож, и Коростылев, поперхнувшись криком, булькает, хрипит и валится рядом с костром. Потрясенный Ринат видит рукоять ножа, торчащую прямо из кадыка напарника. – Мышь, второго! – приказывает человек с холодными глазами. Гибкий, ловкий парнишка выскальзывает из темноты, и прежде чем Ринат успевает крикнуть, узкий, тонкий клинок пронзает его грудь и рассекает сердце… Ник просыпается и сам не понимает, что его разбудило. Все вроде бы как всегда – вокруг спят сотни уже ставших хорошими знакомыми людей. Вот кто-то вскрикивает во сне, кто-то переворачивается с боку на бок, шурша палаточным полотном, с разных сторон доносится приглушенный храп. Спальных мешков, найденных в туристическом отделе ЦУМа, на всех не хватило, и общим решением их отдали матерям с маленькими детьми и старикам, мерзнувшим даже на солнце. Все остальные спят на чем придется, а в качестве одеял используют куски синтетической палаточной ткани. Прислушавшись – вроде все спокойно – Ник поднимает голову и оглядывается. Костер, горящий обычно посреди арены, почти погас. Серый пепел подернул угли, и Цирк погрузился в темноту. Тишину нарушает лишь дыхание спящих да мерное бормотание невидимого во мраке Монаха, который сидит у дальнего выхода с арены и молится, перебирая узловатыми пальцами насечки на посохе. Осторожные шаги нескольких человек заставляют Ника встрепенуться. Вцепившись руками в сломанное сидение, он таращится в темноту, пытаясь не столько разглядеть, сколько понять – кому не спится в столь поздний час? Если это сторожа, то почему они ступают так тихо, ведь большинство мужчин в общине носят резиновые сапоги, которые громко бухают при ходьбе? Луч фонарика, прорезавший густую тьму, пугает Ника. Все фонари и батарейки к ним, найденные в ЦУМе и других магазинах, давно пришли в негодность. Этого просто не может быть – работающий фонарик! Однако не верить своим глазам Ник никак не может – вот к первому лучу присоединяется второй, третий, четвертый. Пятна желтоватого света шарят по арене, по рядам амфитеатра, по спящим, пока, наконец, не сходятся в одной точке: на лежащем возле центрального костра Бабае. – Э! – тихо говорит кто-то. Слышится звук несильного удара. Ник напрягает слух. – Подъем, мужик! Кто старший? – Вроде как я, – хрипло бормочет Бабай. – Вы кто? – Буди народ! И огня побольше. Живо! Один из фонариков на мгновение высвечивает человеческую фигуру, и Ник холодеет от волнения – пришелец в военной форме и с оружием! Значит, правы были те, кто говорил, что помощь придет! Значит, не все погибло, есть армия, есть государство, власть – и эта власть вспомнила о несчастных обитателях Цирка! Бабай возится, поднимаясь. Хрустят ветки, большая охапка их ложится на еле светящиеся угли и сразу слышится треск, валит дым – едва не умерший огонь с жадностью набрасывается на топливо. |
