– В конце концов, Ник, мы, актеры, тоже наряжаемся и раскрашиваем себя за деньги. Мы облачаемся в окровавленные одежды, покрываем краской наши лица и притворяемся, что мы больны, умираем или уже мертвы, – ради звонкой монеты.

– И из любви к искусству.

– Скажи мне, Ник, что мы делаем в этом доме? Уж конечно, здесь мы не из любви к искусству – или из за денег.

– Мы здесь, чтобы поймать убийцу.

Мы с Абелем находились в чужом пустом доме, с любезного разрешения Джека Вилсона. Дом стоял на Гроув стрит, ответвлявшейся от Хай стрит. Это был прекрасный дом и принадлежал он занятому в торговле шерстью мужу женщины по имени Мария, той, за которой Джек приударял – или присматривал, возможно. Наш товарищ уже предвкушал провести несколько лишних дней в плотских утехах и потому был расстроен и почти разозлен, когда женщина, испугавшись сжимавшегося кулака Ее Величества Чумы, внезапно покинула город, чтобы присоединиться к своему мужу в Питерборо. А может, это купец, беспокоившийся за здоровье жены, выписал ее к себе. Как бы то ни было, после ее отъезда дом пустовал; ставни закрыты, окна занавешены, слуги отпущены.

Вся вина лежала на мне. Я не мог ее отрицать. Незаконное проникновение в чужой дом было довольно серьезным преступлением. Единственным оправданием служило то, что мы – Абель, Джек и я – не замышляли никакого вреда, но всего лишь твердо решились восстановить справедливость и раскрыть гораздо более тяжкое преступление.

В обычное время моя совесть ужаснулась бы подобному нарушению границ частной собственности. Но время больше не было обычным. Чума уже переменила повседневную, размеренную жизнь города. Странная то была пора. Множество мелочей указывало на это, вроде более частого перезвона церковных колоколов и запустения уличных рынков, равно как и запрет на наши представления в «Золотом кресте». Улицы стали не так многолюдны, за исключением площади Карфакс, где вывешивались списки умерших и где пророки продолжали свое богоугодное дело. Я наблюдал за еще одним таким в это самое утро, и на этот раз поблизости не случилось Ральфа Бодкина, чтобы разогнать толпу. Оратор – не Том Лонг, но другой человек – был сравнительно мягок. Он ни на кого не нападал, но призывал своих слушателей к покаянию, и они отвечали ему так же слабо.

Однако таверны по прежнему заполнялись до отказа и, если вспомнить бордель на Шу лейн, толпы клиентов стекались в публичные дома. В какой то мере это только подтверждало, насколько серьезны были обстоятельства, ибо что то исступленное было в спешке, с которой люди стремились получить свои удовольствия. Полагаю, кое кто из тех, кто тратил свои последние шиллинги на последнюю шлюху или десятую кружку пива, был из числа тех же достойных граждан, которые слушали, кивая головой и сокрушаясь сердцем, покаянные призывы проповедников на Карфаксе. Еще кружку пива перед могилой, а? Я бы и сам так разрывался: старался бы выбить себе местечко на небесах, но хотел бы и как следует провести последние свои часы на земле. Говорю, разрывался бы, если бы не был занят собственными поисками, стараясь проникнуть в суть оксфордской загадки.

В любом случае все это, возможно, не извиняет нашего незаконного вторжения в богатый дом на Гроув стрит. Но, вероятно, его объясняет. К счастью, в этой авантюре я участвовал не один. Мне не пришлось долго убеждать Абеля помочь мне. Прежде всего, мне не требовалось больше уверять его в истинности своего рассказа – он своими глазами видел эти закутанные тени, проплывшие мимо нас под маской ночи, и, быть может, чувствовал, что именно его паническое бегство позволило им ускользнуть. Как бы то ни было, он, кажется, охотно готов был задержаться в Оксфорде еще на день или два, утверждая, что в Лондоне чума грозила бы ему не меньше, чем здесь.

Мы доверились Джеку Вилсону, испытавшему столь недавнее разочарование в своей интрижке с женой торговца шерстью.