– Это знаки чумы. Когда они появляются, бедняга знает, что ему осталось жить лишь несколько часов.

Я рассмеялся, но желудок мой сжался. Я прикоснулся к мазкам – они были примерно того же размера и цвета, что потускневший пенни. Они уже начинали твердеть.

– Чем ты пользуешься?

– Профессиональная тайна, – ответил Абель. – Откинься теперь назад, я обработаю тебе лоб и щеки.

Он склонился надо мной и тщательно, как настоящий умелец, стал разрисовывать мое лицо. Время от времени он останавливался, отступал на пару шагов, чтобы проверить результат, щурясь при свете свечи.

Я уже привык к этой процедуре в нашей артистической уборной в «Глобусе». Из за нехватки зеркал мы обычно помогали друг другу раскрашивать свои лица – например, белым для призрака или потеками крови для изображения ран на голове. Но гримироваться в театре было радостно, даже для роли призрака, – не то, что сейчас. С каждым быстрым мазком Абеля я чувствовал, как будто меня в самом деле поражает чума, и изо всех сил старался не вздрагивать. Он наклонился надо мной, как над возлюбленной.

– Абель, помнишь, мы ходили к Виллу Кемпу, старому шуту в Доу гейт?

– Да.

Я говорил, чтобы не думать о том, что он делает, но, кроме того, мною двигало и любопытство.

– Тебя тронул его вид. Ты поцеловал его на прощание.

– Он напомнил мне моего отца, – ответил Абель. – Вот! Еще одно пятно посреди лба – и всё.

– Твоего отца?

– Я покинул отца, когда он спал. Я тайком выбрался из дому, не сказав ему «прощай», – когда ушел на войну.

(Он говорил о Нидерландских войнах, случившихся в середине 80 х.)

– Сколько тебе было?

– Двенадцать.

– Тогда мы с тобой одного возраста.

– Я знаю, Ник.

– Ты больше его не видел?

– Нет.

Абель отступил в последний раз.

– Сгодится, но только при плохом свете.

– Не забывай, воры в капюшонах со стеклянными линзами для защиты. Вряд ли они видят сквозь них очень отчетливо. И они не захотят прикасаться к моему телу больше, чем требуется, поэтому у них перчатки и трости.

– Все это замечательно, – ответил Абель, – но ты должен помнить, что у тех, кто умер от чумы, последние часы были ужасны. Это если им повезло. Если нет, то ужасными были последние несколько дней. Все это должно быть написано на твоем лице.

– Будет написано.

– Для пущей убедительности ты мог бы помочиться под себя.

– Вероятно, от страха я так и сделаю. Но если я прав, Абель, эти джентльмены больше озабочены содержимым этой комнаты, а не состоянием моего тела. Вон там, например, милый гобелен. А как насчет этой жаровни для отдушивания?

– Опасное это дело, Ник.

– Оно опасно для всех нас.

– Что это?

Мы услышали скрежет ключа, поворачивающегося в замке. Мои внутренности размякли. Абель застыл, все еще держа свой горшочек. Потом мы снова выдохнули, услышав голос Джека Вилсона.

Он стремительно вошел в дом своей любовницы и прошел через коридор в комнату на первом этаже, где Абель рисовал на мне чумные опухоли. «О господи!» – сказал Джек, увидев меня, и я был доволен: он поверил. Затем напряженным шепотом он поведал нам, что сообщил Киту Кайту все, что планировалось. Он упомянул конюху «Золотого креста» о слухе про пораженный чумой дом на Гроув стрит. Обитатели дома сбежали, как он слышал, после того, как один из них заболел. (То, что они убежали, звучало вполне правдоподобно, ибо всякого, кто оказывался в чумном жилище, могли запереть там на сорок дней.) Все это подразумевало, что дом стоит пустой.