– Ты сделал это как бы между прочим, Джек? Он ничего не заподозрил?

– Я сделал это не хуже, чем сделал бы ты, Ник, как настоящий актер. Я спросил его, правду ли мне сказали, как будто ничего не знал. Думаю, он клюнул.

– Посмотрим. Сколько еще до темноты?

– Пара часов или меньше. Сегодня пасмурный мартовский день.

– Если Кайт и его дружок решат ограбить этот дом, они придут сюда, как только смогут, из опасения, чтобы их не опередили другие развозчики трупов.

– Но никто из них в Оксфорде не знает про это место, – возразил Абель.

– Кайт не знает, что они не знают, – ответил Джек. – То есть он не знает, если поверил мне.

– Итак, эти двое могут забраться сюда сразу после наступления сумерек – или даже раньше. Вы оба должны спрятаться где нибудь в задней части дома.

– Как мы узнаем, что они пришли? – спросил Абель.

– Не волнуйся, я позову на помощь – или вы, наверно, сами их услышите. Им не нужно особенно стараться не делать шуму, раз уж они официально выполняют свою работу – или притворяются.

– Не опасно оставлять тебя так? У тебя есть оружие? – спросил Абель.

– У меня есть нож, – ответил я, тронутый его вниманием. (Впрочем, мой нож, спрятанный в камзоле, был невелик, скорее пригодный для обрезания ногтей, чем чего то более отчаянного.)

– У меня тоже, – сказал Абель.

– А у меня есть шпага, с которой я играл Тибальта, – сказал Джек. – Я снял с нее затупляющий наконечник. Вот, взгляни.

– А, та самая шпага, что привлекла госпожу Марию, – засмеялся Абель.

– Не только шпага, но и мое умение владеть ею, – парировал Джек и изобразил свой любимый выпад. – Alla stocatta!

Так, с шутками и прибаутками (больше для успокоения наших нервов), Абель и Джек спрятались в глубине дома, оставив меня притворяться покойником. Но прежде чем уйти, Абель взял свечу и поджег какую то маленькую таблетку, которую положил в камин. Моментально комнату заполнил резкий, отвратительный запах.

– Матерь божья, что ты делаешь?!

– Ты умираешь от чумы, Ник. Ты не можешь благоухать. Комната должна смердеть.

– Наши друзья не могут много учуять. На них капюшоны.

– Даже так они это почувствуют.

– Что это?

– Еще одна профессиональная тайна.

– Что ж, если я не умру от болячек, что ты на мне нарисовал, то уж точно загнусь от этой вони.

Но через какое то время я привык к запаху. В гостиной было довольно темно – мертвым не нужны свечи. Я почти заснул. Я скорее ощущал, чем видел, как за занавешенными окнами медленно угасает день.

Говорят, сон и смерть – близнецы. Странно было задремать в час такой опасности, но я задремал.

Может, в зловонном воздухе, заполнявшем комнату, было что то усыпляющее. Может, я и в самом деле потихоньку поддавался… лихорадке.

Беспорядочные мысли витали у меня в голове. Я попытался припомнить названия всех ядовитых растений из «Травника» Флауэра. Белладонна, красавица, чертова трава и дурман (это звучало как смесь тумана и обмана, что было очень кстати) – такие личины принимала сонная одурь, паслен. А борец прозывался еще волчьей отравой, монашьим капюшоном и каретой Купидона.

Я протянул руку к лицу и пощупал опухоли. Куски мази стали твердыми, как огрубевшие мозоли. Мне пришло на ум, что я подражал именно той смерти, какой на самом деле умерли мои родители. Что ж, это было к месту. Я и был всего лишь подражателем. Несчастным актеришкой. Я уронил руку, скрючив пальцы в смертельной агонии. Другую руку я положил на грудь, вцепившись в камзол. Поупражнялся в последней усмешке, навсегда оскалив зубы.