— Лжешь. Ты слишком хороша, чтобы тебе верить.

— Но это правда.

— Тогда почему ты догадалась, что он обрезан?

— Просто все выглядело по-другому. Но я никогда не догадывалась, что он именно еврей.

— А ты считала — у них должны быть рога и хвост? Его семья была необычайно богата. Они банкиры. Но сейчас он оказался в большем дерьме, чем я. Было бы прекрасно, если бы нацистам удалось схватить нашего Джозефа. Ты ведь знаешь, как Гитлер любит евреев. Вот почему Джозеф и ушел в партизаны, когда нас выпустили на нолю.

Кандида не отрываясь смотрела на заснеженные альпийские вершины. Вот почему Джозеф казался ей таким подозрительным, может быть, здесь следовало искать истоки его таинственности. Знай она это раньше, возможно, смогла бы стать ему другом. Если бы она знала…

— Бедный Джозеф, — прошептала девушка.

— Не трать понапрасну свои чувства, пожалуй, в этом Гитлер был абсолютно прав.

— Дэвид, не говори так.

— Я не люблю евреев. И никто из моих близких их не любит. Они всегда чьи-то друзья, в основном финансистов, и всегда воняют замасленными грязными купюрами.

Никогда прежде Кандида не встречала в своей жизни евреев, и поэтому она даже не знала толком, за что же их следует ненавидеть. Как и все, она знала о печальной участи итальянских евреев, брошенных в безжалостные жернова фашистской машины, и антисемитизм Дэвида ей показался просто необъяснимым.

— А что лично тебе плохого сделали евреи?

— Они узурпаторы, паразиты, сосущие нашу кровь.

— Но Джозеф ведь не такой. И мне казалось, что вы были все-таки друзьями.

— Нас просто свела судьба. Не будь войны, ничего подобного никогда бы не случилось. Война перевернула все с ног на голову. — Дэвид начал похлопывать себя по плечам и груди. — Господи, как же холодно здесь, — и помолчав немного, добавил: — Что за судьба — сначала гнить в лагерных бараках, а потом здесь. Но в бараках было лучше.

Что-то в интонации его голоса глубоко задело Кандиду.

— Что ты имеешь в виду?

Взгляд Дэвида вдруг стал каким-то странным.

— По крайней мере, я бы согрелся и жил бы как цивилизованные люди.

— Дэвид, Бога ради, даже не думай об этом.

— Что?

— Не вздумай сдаваться немцам.

— А почему бы и нет?

— Они пристрелят тебя, как собаку.

— Я слышал другое, — сказал англичанин и стал дуть на свои замерзшие ладони.

— Ты имеешь в виду листовки, которые фашисты распространяют повсюду. Но это лишь пропаганда. Они убьют тебя, Дэвид.

— Не убьют, если сделать все как надо.

— Что значит «как надо»?

Тоска пронзила сердце Кандиды. Она понимала, что проекты Дэвида относительно Рима и Швейцарии были лишь мечтами вслух. Сейчас голос его звучал по-иному, и было ясно, что об этом любовник Кандиды уже думал не раз.

— Ты что, надеешься, будто фашисты начнут соблюдать Женевскую конвенцию? Дэвид, не глупи. Ты же хорошо знаешь, кто такие фашисты.

— Я пережду войну в тепле и в спокойствии, а через несколько месяцев все равно она кончится, и тогда меня отправят домой.

— Но ты же солдат! — не выдержала Кандида. Дэвид быстро взглянул на девушку, и в его взгляде она уловила только отчаяние.

— Я всего лишь загнанная лиса, и свора гончих идет за мной по следу. Лагерь для военнопленных будет для меня лучшим местом, чем эти чертовы горы, где как раз и можно встретить фашиста, готового отрезать мне яйца.