Понимал я и риск, сопряжённый с инвестициями в проект. Если для меня такие вложения выглядели логичными и обоснованными, то для «Вавилона» это была игра вслепую. В компании ещё смутно представляли, насколько мой, скажем так, пилотный проект можно применить в реальном производстве. И то, что компания шла на такие риски — подчёркивало серьёзность её намерений.

Однако я прекрасно понимал потенциал изобретения, и предложение «Вавилона» виделось мне невыгодным сразу по двум пунктам.

Во-первых, в случае сохранения авторских прав на изобретение при разделении долей уставного капитала «сорок восемь на пятьдесят два» я фактически терял право распоряжаться своим изобретением по своему усмотрению. И в таком случае процент «сорок восемь» ничем бы не отличался от процента «один» или «два». Владельцем компании я бы являлся только номинально, что не могло меня устраивать.

Во-вторых, смущало желание «Вавилона» заключить эксклюзив на дальнейшие изобретения. Это было попыткой превратить меня в мозговой центр компании.

В любом случае, «Вавилон» верно оценил возможные дивиденды. Но предложение мне не подходило.

Видя, что я задумался, Рамеев тотчас улучшил предложение. У Руслана Султановича явно имелась вилка переговоров, и первоначальное предложение не было окончательным. Что же, посмотрим, насколько далеко компания готова зайти.

— Сорок девять процентов, господин Вавилов. Если вы дадите предварительное согласие на сделку прямо сейчас, — сказал Руслан Султанович.

— Пятьдесят один процент, — сухо обронил я. — Неисключительная лицензия и переговоры на каждое отдельное изобретение. Естественно, с сохранением авторского права и оформлением патента на своё имя.

Я думал, что Руслан Султанович нервозно воспримет моё предложение. Но нет, если он что-то и выражал сейчас, то абсолютное спокойствие. Мои слова его ничуть не удивили.

— Верно понимаю, что это ваше встречное предложение? — спросил он.

— Верно, я не против коллаборации, но на условии сохранения моего старшего партнёрства. Отдавать своё дело под управление инвесторов я не буду. Можете так и передать владельцу «Вавилона», — я резюмировал итоги переговоров.

— Я вас услышал, Константин Фёдорович, на сим откланиваюсь, — Рамеев поднялся из-за столика, положил на стол деньги, чтобы оплатить счёт и добавил:

— Будем на связи.

Я, когда переговорщики закончились, наконец остался один на один с давно остывшей едой. Честно говоря, есть не хотелось, аппетит пропал. Интуиция подсказывала, что в столице возможен новый раунд переговоров с обоими переговорщиками.

Вернувшись в купе, я попросил проводницу принести горячего чая, и остаток пути провёл в полудрёме, набираясь сил на день завтрашний. К вечеру в дверь моего купе постучалась делегация работяг из вагона четвёртого класса.

— Барин, Филька пришёл, — послышалось в замочную скважину.

— Заходи, дорогой.

Я полагал, что ко мне в купе завалится пьяное тело. Но нет, Филька был трезвый, как стёклышко, а вместе с ним ко мне пожаловал тот самый Йося — подстрекатель. Тоже, кстати, трезвый. Оба встали возле меня, лежащего на диване, мялись, опуская подбородок на грудь.

— Дверь закройте, — велел я, усаживаясь. — И на диван садитесь.

Филька закрыл дверь, вернулся на середину купе и вслед за Йосей сел на диван напротив меня.

— В общем, барин, мы согласны! — выпалили они в унисон.