— Четырнадцатое января.

«В этот день Сакура была еще жива», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Как она была одета? — спросил Такео.

— О да, я ждал, что вы это спросите. Весьма своеобразно. На ней было оранжевое шелковое кимоно с желтым исподом. Кимоно периода Сева с вытканным по шелку рисунком, изображающим луну и звезды. Слишком, я бы сказал, вызывающее. — Господин Исида задумчиво поскреб подбородок.

— Что в этом вызывающего? — спросил его Такео, но учитель кивнул на меня — уж что-что, а японский текстиль я изучила досконально.

В годы правления императора Хирохито — двадцатые и тридцатые — появились наконец машины, способные ткать узорные шелка для производства кимоно. Прежде сложный рисунок на шелке означал дни и ночи утомительного ручного труда, теперь же японские художники наслаждались открывшимися возможностями. Кимоно периода Сева были великолепны и не похожи ни на что. Их можно было купить в приличном состоянии и не слишком дорого: японцы, в отличие от меня, не принимали одежду эпохи Сева всерьез и уж тем более не считали антиквариатом.

На улицах Токио пожилая женщина в ярком кимоно семидесятилетней давности выглядела бы, по меньшей мере, эксцентрично. С удовольствием разъяснив это Такео, я спросила у господина Исиды, способен ли он повторить ее слова в точности. Нет, он мог утверждать только одно: дама происходила из самого Токио или окрестностей, ее выговор не был провинциальным. Они договорились об условиях сделки, и женщина быстро ушла, прихватив свою копию договора.

— Рей говорит, вы продали девять сюибанов, но не смогли отдать ей причитающиеся деньги, — сказал Такео.

— Это не представляется возможным, — подтвердил господин Исида. — Телефон, который оставила эта дама, не отвечает, а сама она с тех пор больше не появлялась. Весьма нетипичное поведение. Люди, сдающие вещи на комиссию, отличаются тем, что досаждают мне на манер москитов, жужжа над ухом, пока не получат свои деньги.

Такео и я обменялись взглядами, каждый из нас подумал о Сакуре Сато, которая подходила здесь по всем статьям.

— Похоже, что вернуть проданную керамику нам уже не удастся. — Такео отхлебнул своего чая из водорослей. — Можно, наверное, разыскать всех покупателей и объяснить им положение дел. Но это дурно отразилось бы на вашем бизнесе.

— На моем складе еще сто девяносто один предмет, — встрепенулся Исида. — Не волнуйтесь, господин Каяма, у вас на руках практически вся коллекция.

— У меня? Вы хотите сказать, что намерены вернуть мне сюибаны? Я потрясен вашей щедростью! — Такео сверкнул улыбкой.

— Естественно. Как только вы предоставите мне список. — Исида тоже улыбнулся.

— Какой еще список? — насторожился Такео.

— Ну, как же... Имущественный список, который, без сомнения, хранится в вашей школе. Там должны быть перечислены все предметы, взятые из архива, с подробным описанием каждого экземпляра.

— Я его непременно отыщу, — твердо сказал Такео, но что-то непривычное в его голосе, какой-то едва заметный надлом подсказали мне, что никакого списка в школе Каяма не существует.

Керамические образцы каямской посуды были, скорее всего, отправлены в архив во время Второй мировой войны безо всякой переписи, потому что никто не считал их ценным имуществом, да и не до этого было хозяевам разоряющейся школы. На школьных складах стояла посуда поинтереснее и подороже.

Выходит, Такео напрасно угрожал мне полицией? Для того чтобы передать дело в суд, у него не было достаточных оснований. Ни единого документа.

— Надеюсь, вы меня правильно поймете, — любезно сказал Исида. — Представьте, что женщина вернулась, а у меня нет ни одной бумаги, подтверждающей, что я отдал вещи настоящему хозяину.