2

Мать Фабеля обрадовалась, увидев сына, тепло обняла его прямо на пороге и, забрав пальто, провела в гостиную. Она была шотландкой, и, услышав знакомый сильный акцент, обусловленный не только ее родным языком, но и фризским, используемый местными жителями, он улыбнулся. Благодаря такому необычному сочетанию Фабель всегда ощущал свою принадлежность к разным культурам. Оставив его греться у камина, она отправилась заваривать чай. Дома Фабель редко пил кофе. По количеству выпиваемого чая обитатели Восточно Фризских островов не имеют себе равных в мире, намного опережая по этому показателю и англичан, и ирландцев.

В последние двадцать пять лет Фабель редко бывал в своей комнате, но даже с закрытыми глазами мог точно определить, где что лежит. Диван и кресла были новыми, но стояли на тех же самых местах, что и их предшественники. Та же репродукция «Ночного дозора» Рембрандта, непропорционально большой для комнаты книжный шкаф все так же забит книгами и журналами. Тот же маленький письменный стол, за которым мать продолжала писать по старинке письма, будто не существовало электронных средств связи. Для Фабеля здесь было до боли знакомо буквально все – от мебели до толстых стен с тяжелыми деревянными дверями и оконными рамами, казалось, раскрывавшими ему свои объятия. Он испытывал странное чувство по отношению к Нордиху – Фабель приезжал сюда только навестить свою мать и никогда не ощущал близости с этими местами. А ведь именно здесь он провел все свое детство и сформировался как личность. И уехал из Восточной Фризляндии учиться – сначала в Ольденбургский университет Карла фон Оссицки, а потом в Гамбург.

Когда мать с подносом вернулась в гостиную, он решил поделиться с ней своими мыслями.

– Я никогда не думал, что стану полицейским. Во всяком случае, пока рос здесь.

Она удивленно на него посмотрела, явно не зная, как реагировать.

– Удивительно, что теперь, спустя столько лет, я ухожу из полиции и собираюсь работать на человека, тоже выросшего в Нордихе.

– Это не совсем так, – возразила мать. Она налила чаю, добавила немного молока и, положив кубик сахара в чашку, передала ее Фабелю, хотя знала, что он уже тридцать лет не пьет сладкий чай. – Ты всегда был очень серьезным мальчиком. И всегда обо всех заботился. Даже о Лексе. Одному Богу известно, сколько раз он попадал в разные переделки, и ты все время его выручал.

Фабель улыбнулся. Речь шла о его брате Александре, которого дома всегда звали Лексом. Фабель сам едва избежал участи получить имя Йейн, на чем настаивала его мать шотландка, но в конце концов его немецкого отцу удалось найти компромисс в виде «Йена», что было достаточно близко к тому, что хотела мать. Лекс был старше Фабеля, но последний всегда отличался большим здравомыслием и зрелостью суждений. В те годы легкое отношение Лекса к жизни раздражало Фабеля, а теперь он этому завидовал.

– А эта картина… – Мать показала на «Ночной дозор». – Совсем еще маленьким ты мог часами ее разглядывать. Ты спрашивал, кто на ней нарисован, и я объясняла, что эти люди выходят ночью в город, чтобы защитить жителей от преступников. Я помню, как ты сказал: «Я буду таким же, когда вырасту. Я тоже хочу защищать людей». Так что уже в детстве ты все таки собирался стать полицейским. – Она засмеялась.

Фабель посмотрел на картину. Он не помнил, чтобы она вызывала у него какой то интерес и что он спрашивал, чем занимаются изображенные на ней люди. Эта репродукция казалась ему просто привычным элементом интерьера, в котором протекала его жизнь.

– Все равно это все не так, – заметил он и сделал глоток. Он не стал размешивать сахар, осевший на дне чашки. – Это даже не ночная сцена. А темной картину сделал лак. И изображен здесь не ночной дозор. Это городское ополчение, возглавляемое аристократом.