|
Слова не волновали мать, но вызванное рассказом Софьи большое, всех обнявшее чувство наполняло и ее грудь благодарно молитвенной думой о людях, которые среди опасностей идут к тем, кто окован цепями труда, и приносят с собою для них дары честного разума, дары любви к правде. "Помоги, господи!" -- думала она, закрывая глаза. На рассвете Софья, утомленная, замолчала и, улыбаясь, оглянула задумчивые, посветлевшие лица вокруг себя. -- Пора нам идти! -- сказала мать. -- Пора! -- устало молвила Софья. Кто-то из парней шумно вздохнул. -- Жалко, что уходите вы! -- необычно мягким голосом сказал Рыбин. -- Хорошо говорите! Большое это дело -- породнить людей между собой! Когда вот знаешь, что миллионы хотят того же, что и мы, сердце становится добрее. А в доброте -- большая сила! -- Ты его добром, а он тебя -- колом! -- тихонько усмехнувшись, сказал Ефим и быстро вскочил на ноги. -- Уходить им пора, дядя Михаиле, покуда не видал никто. Раздадим книжки -- начальство будет искать -- откуда явились? Кто-нибудь вспомнит -- а вот странницы приходили... -- Ну, спасибо, мать, за труды твои! -- заговорил Рыбин, прервав Ефима. -- Я все про Павла думаю, глядя на тебя, -- хорошо ты пошла! Смягченный, он улыбался широкой и доброй улыбкой. Было свежо, а он стоял в одной рубахе с расстегнутым воротом, глубоко обнажавшим грудь. Мать оглянула его большую фигуру и ласково посоветовала: -- Надел бы что-нибудь -- холодно! -- Изнутри греет! -- ответил он. Трое парней, стоя у костра, тихо беседовали, а у ног их лежал больной, закрытый полушубками. Бледнело небо, таяли тени, вздрагивали листья, ожидая солнца. -- Ну, прощайте, значит! -- говорил Рыбин, пожимая руку Софье. -- А как вас в городе найти? -- Это ты меня ищи! -- сказала мать. Парни медленно, тесной группой подошли к Софье и жали ей руку молча, неуклюже ласковые. В каждом ясно было видно скрытое довольство, благодарное и дружеское, и это чувство, должно быть, смущало их своей новизной. Улыбаясь сухими от бессонной ночи глазами, они молча смотрели в лицо Софьи и переминались с ноги на ногу. -- Молока не выпьете ли на дорогу? -- спросил Яков. -- Да есть ли оно? -- сказал Ефим. Игнат, смущенно приглаживая волосы, заявил: -- Нету, -- пролил я его... И все трое усмехнулись. Говорили о молоке, но мать чувствовала, что они думают о другом, без слов, желая Софье и ей доброго, хорошего. Это заметно трогало Софью и тоже вызывало у нее смущение, целомудренную скромность, которая не позволила ей сказать что-нибудь иное, кроме тихого: -- Спасибо, товарищи! Они переглянулись, точно это слово мягко покачнуло их. Раздался глухой кашель больного. Угасли угли в горевшем костре. -- Прощайте! -- вполголоса говорили мужики, и грустное слово долго провожало женщин. Они, не торопясь, шли в предутреннем сумраке по лесной тропе, и мать, шагая сзади Софьи, говорила: -- Хорошо все это, словно во сне, так хорошо! Хотят люди правду знать, милая вы моя, хотят! И похоже это, как в церкви, пред утреней на большой праздник. |
