|
-- А для народа я еще могу принести пользу как свидетель преступления... Вот, поглядите на меня... мне двадцать восемь лет, но -- помираю! А десять лет назад я без натуги поднимал на плечи по двенадцати пудов, -- ничего! С таким здоровьем, думал я, лет семьдесят пройду, не спотыкнусь. А прожил десять -- больше не могу. Обокрали меня хозяева, сорок лет жизни ограбили, сорок лет! -- Вот она, его песня! -- глухо сказал Рыбин. Снова вспыхнул огонь, но уже сильнее, ярче, вновь метнулись тени к лесу, снова отхлынули к огню и задрожали вокруг костра; в безмолвной, враждебной пляске. В огне трещали и ныли сырые сучья. Шепталась, шелестела листва деревьев, встревоженная волной нагретого воздуха. Веселые, живые языки пламени играли, обнимаясь, желтые и красные, вздымались кверху, сея искры, летел горящий лист, а звезды в небе улыбались искрам, маня к себе. -- Это -- не моя песня, ее тысячи людей поют, не понимая целебного урока для народа в своей несчастной жизни. Сколько замученных работой калек молча помирают с голоду... -- Он закашлялся, сгибаясь, вздрагивая. Яков поставил на стол ведро с квасом, бросил связку зеленого луку и сказал больному: -- Иди, Савелий, я молока тебе принес... Савелий отрицательно качнул головой, но Яков взял его под мышку, поднял и повел к столу. -- Послушайте, -- сказала Софья Рыбину тихо, с упреком, -- зачем вы его сюда позвали? Он каждую минуту может умереть... -- Может! -- согласился Рыбин. -- Пока что -- пусть говорит. Для пустяков жизнь погубил -- для людей пусть еще потерпит, -- ничего! Вот. -- Вы точно любуетесь чем-то! -- воскликнула Софья. Рыбин взглянул на нее и угрюмо ответил: -- Это господа Христом любуются, как он на кресте стонал, а мы от человека учимся и хотим, чтобы вы поучились немного... Мать пугливо подняла бровь и сказала ему: -- А ты -- полно!.. За столом больной снова заговорил: -- Истребляют людей работой, -- зачем? Жизнь у человека воруют, -- зачем, говорю? Наш хозяин, -- я на фабрике Нефедова жизнь потерял, -- наш хозяин одной певице золотую посуду подарил для умывания, даже ночной горшок золотой! В этом горшке моя сила, моя жизнь. Вот для чего она пошла, -- человек убил меня работой, чтобы любовницу свою утешить кровью моей, -- ночной горшок золотой купил ей на кровь мою! -- Человек создан по образу и подобию божию, -- сказал Ефим усмехаясь, -- а его вот куда тратят... -- А не молчи! -- воскликнул Рыбин, ударив ладонью по столу. -- Не терпи! -- тихо добавил Яков. Игнат усмехнулся. Мать заметила, что парни, все трое, слушали с ненасытным вниманием голодных душ и каждый раз, когда говорил Рыбин, они смотрели ему в лицо подстерегающими глазами. Речь Савелия вызывала на лицах у них странные, острые усмешки. В них не чувствовалось жалости к больному. Нагнувшись к Софье, мать тихонько спросила: -- Неужто правду говорит он? Софья ответила громко: -- Да, это правда! О таком подарке в газетах писали, это было в Москве. |
