|
-- Вы работали, а я, будто барыня, спала! -- сказала она, оглядывая всех ласковыми глазами. -- Прощается тебе! -- отозвался Рыбин. Он был более спокоен, усталость поглотила избыток возбуждения. -- Игнат, -- сказал он, -- схлопочи-ка насчет чая! Мы тут поочередно хозяйство ведем, -- сегодня Игнатий нас поит, кормит! -- Я бы уступил свою очередь! -- заметил Игнат и стал собирать щепки и сучья для костра, прислушиваясь. -- Всем гости интересны! -- проговорил Ефим, усаживаясь рядом с Софьей. -- Я тебе помогу, Игнат! -- тихо сказал Яков, уходя в шалаш. Он вынес оттуда каравай хлеба и начал резать его на куски, раскладывая по столу. -- Чу! -- тихо воскликнул Ефим. -- Кашляет... Рыбин прислушался и сказал, кивнув головой: -- Да, идет... И, обращаясь к Софье, объяснил: -- Сейчас придет свидетель. Я бы его водил по городам, ставил на площадях, чтобы народ слушал его. Говорит он всегда одно, но это всем надо слышать... Тишина и сумрак становились гуще, голоса людей звучали мягче. Софья и мать наблюдали за мужиками -- все они двигались медленно, тяжело, с какой-то странной осторожностью, и тоже следили за женщинами. Из леса на поляну вышел высокий сутулый человек, он шел медленно, крепко опираясь на палку, и было слышно его хриплое дыхание. -- Вот и я! -- сказал он и начал кашлять. Он был одет в длинное, до пят, потертое пальто, из-под круглой измятой шляпы жидкими прядями бессильно свешивались желтоватые прямые волосы. Светлая бородка росла на его желтом костлявом лице, рот у него был полуоткрыт, глаза глубоко завалились под лоб и лихорадочно блестели оттуда, из темных ям. Когда Рыбин познакомил его с Софьей, он спросил ее: -- Книг, слышал я, принесли? -- Принесла. -- Спасибо... за народ!.. Сам он еще не может понять правды... так вот я, который понял... благодарю за него. Он дышал быстро, хватая воздух короткими, жадными вздохами. Голос у него прерывался, костлявые пальцы бессильных рук ползали по груди, стараясь застегнуть пуговицы пальто. -- Вам вредно быть в лесу так поздно. Лес -- лиственный, сыро и душно! -- заметила Софья. -- Для меня уже нет полезного! -- ответил он задыхаясь. -- Мне только смерть полезна... Слушать его голос было тяжело, и вся его фигура вызывала то излишнее сожаление, которое сознает свое бессилие и возбуждает угрюмую досаду. Он присел на бочку, сгибая колени так осторожно, точно боялся, что ноги у него переломятся, вытер потный лоб. Волосы у него были сухие, мертвые. Вспыхнул костер, все вокруг вздрогнуло, заколебалось, обожженные тени пугливо бросились в лес, и над огнем мелькнуло круглое лицо Игната о надутыми щеками. Огонь погас. Запахло дымом, снова тишина и мгла сплотились на поляне, насторожась и слушая хриплые слова больного. -- А для народа я еще могу принести пользу как свидетель преступления. |
