|
-- Иди! И, в упор глядя на Ефима, усмехаясь, сказал: -- Только когда в меня стрелять будешь, цель в голову... не калечь, а сразу убивай! -- Слышал я это! -- резко крикнул Ефим. -- Погоди, ребята! -- заговорил Рыбин, оглядывая их, и поднял руку неторопливым движением. -- Вот -- женщина! -- сказал он, указывая на мать. -- Сын у нее, наверное, пропал теперь... -- Зачем ты это говоришь? -- спросила мать, тоскливо и негромко. -- Надо! -- ответил он угрюмо. -- Надо, чтобы твои волосы не зря седели. Ну, что же, -- убили ее этим? Ниловна, книжек принесла? Мать взглянула на него и, помолчав, ответила: -- Принесла... -- Так! -- сказал Рыбин, ударив ладонью по столу. -- Я это сразу понял, как увидал тебя, -- зачем тебе идти сюда, коли не для этого? Видали? Сына выбили из ряда -- мать на его место встала! Он, зловеще грозя рукой, матерно выругался. Мать испугалась его крика, она смотрела на него и видела, что лицо Михаила резко изменилось -- похудело, борода стала неровной, под нею чувствовались кости скул. На синеватых белках глаз явились тонкие красные жилки, как будто он долго не спал, нос у него стал хрящеватее, хищно загнулся. Раскрытый ворот пропитанной дегтем, когда-то красной, рубахи обнажал сухие ключицы, густую черную шерсть на груди, и во всей фигуре теперь было еще более мрачного, траурного. Сухой блеск воспаленных глаз освещал темное лицо огнем гнева. Софья, побледнев, молчала, не отрывая глаз от мужиков. Игнат покачивал головой, сощурив глаза, а Яков, снова стоя у шалаша, темными пальцами сердито отламывал кору жерди. Вдоль стола за спиной матери медленно шагал Ефим. -- Намедни, -- продолжал Рыбин, -- вызвал меня земский, -- говорит мне: "Ты что, мерзавец, сказал священнику?" -- "Почему я -- мерзавец? Я зарабатываю хлеб свой горбом, я ничего худого против людей не сделал, -- говорю, -- вот!" Он заорал, ткнул мне в зубы... трое суток я сидел под арестом. Так говорите вы с народом! Так? Не жди прощенья, дьявол! Не я -- другой, не тебе -- детям твоим возместит обиду мою, -- помни! Вспахали вы железными когтями груди народу, посеяли в них зло -- не жди пощады, дьяволы наши! Вот. Он был весь налит кипящей злобой, и в голосе его вздрагивали звуки, пугавшие мать. -- А что я сказал попу? -- продолжал он спокойнее. -- После схода в селе сидит он с мужиками на улице и рассказывает им, что, дескать, люди -- стадо, для них всегда пастуха надо, -- так! А я пошутил: "Как назначат в лесу воеводой лису, пера будет много, а птицы -- нет!" Он покосился на меня, заговорил насчет того, что, мол, терпеть надо народу и богу молиться, чтобы он силу дал для терпенья. А я сказал -- что, мол, народ молится много, да, видно, время нет у бога, -- не слышит! Вот. Он привязался ко мне -- какими молитвами я молюсь? Я говорю -- одной всю жизнь, как и весь народ: "Господи, научи таскать барам кирпичи, есть каменья, выплевывать поленья!" Он мне и договорить не дал. Вы -- барыня? -- вдруг оборвав рассказ, спросил Рыбин Софью. -- Почему я барыня? -- быстро спросила она его, вздрогнув от неожиданности. -- Почему! -- усмехнулся Рыбин. |
