|
. -- А что же вы? Садитесь! -- пригласил Рыбин Софью. Она молча села на обрубок дерева, внимательно разглядывая Рыбина. -- Когда взяли? -- спросил Рыбин, усаживаясь против матери, и, качнув головой, воскликнул: -- Не везет тебе, Ниловна! -- Ничего! -- сказала она. -- Ну? Привыкаешь? -- Не привыкаю, а вижу -- нельзя без этого! -- Так! -- сказал Рыбин. -- Ну, рассказывай... Ефим принес горшок молока, взял со стола чашку, сполоснул водой и, налив в нее молоко, подвинул к Софье, внимательно слушая рассказ матери. Он двигался и делал все бесшумно, осторожно. Когда мать кончила свой краткий рассказ -- все молчали с минуту, не глядя друг на друга. Игнат, сидя за столом, рисовал ногтем на досках какой-то узор, Ефим стоял сзади Рыбина, облокотясь на его плечо, Яков, прислонясь к стволу дерева, сложил на груди руки и опустил голову. Софья исподлобья оглядывала мужиков... -- Да-а! -- медленно и угрюмо протянул Рыбин. -- Вот как, -- открыто!.. -- У нас бы, если такой парад устроить, -- сказал Ефим и хмуро усмехнулся, -- насмерть избили бы мужики! -- Изобьют! -- подтвердил Игнат, кивнув головой. -- Нет, я на фабрику уйду, там лучше... -- Судить, говоришь, будут Павла? -- спросил Рыбин. -- И что же, какое наказание, не слышала? -- Каторга или вечное поселение в Сибири... -- тихо ответила она. Трое парней все сразу посмотрели на нее, а Рыбин опустил голову и медленно спросил: -- А он, когда затевал это дело, знал, что ему грозит? -- Знал! -- громко сказала Софья. Все замолчали, не двигаясь, как бы застыв в одной холодной мысли. -- Так! -- продолжал Рыбин сурово и важно. -- Я тоже думаю, что знал. Не смерив -- он не прыгает, человек серьезный. Вот, ребята, видали? Знал человек, что и штыком его ударить могут, и каторгой попотчуют, а -- пошел. Мать на дороге ему ляг -- перешагнул бы. Пошел бы, Ниловна, через тебя? -- Пошел бы! -- вздрогнув, сказала мать и оглянулась, тяжело вздохнув. Софья молча погладила ее руку и, нахмурив брови, в упор посмотрела на Рыбина. -- Это -- человек! -- сказал он негромко и оглянул всех темными глазами. И снова шестеро людей молчали. Тонкие лучи солнца золотыми лентами висели в воздухе. Где-то убежденно каркала ворона. Мать осматривалась, расстроенная воспоминаниями о Первом мая, тоской о сыне, об Андрее. На маленькой, тесной поляне валялись бочки из-под дегтя, топырились выкорчеванные пни. Дубы и березы, густо теснясь вокруг поляны, незаметно надвигались на нее со всех сторон, и, связанные тишиной, неподвижные, они бросали на землю темные теплые тени. Вдруг Яков отшатнулся от дерева, шагнул в сторону, остановился и, взмахнув головой, спросил сухо и громко: -- Это против таких нас с Ефимом поставят? -- А ты думаешь, против кого? -- ответил Рыбин угрюмым вопросом. -- Нас душат нашими же руками, в этом и фокус! -- Я все-таки пойду в солдаты! -- негромко и упрямо заявил Ефим. -- Кто отговаривает? -- воскликнул Игнат. |
