|
Вдруг нахмурив брови, он окинул всех строгими глазами, весь выпрямился и внятно сказал: -- Задавило на фабрике сына моего, Матвея, -- вы знаете. Но если бы жив был он -- сам я послал бы его в ряд с ними, с теми, -- сам сказал бы: "Иди и ты, Матвей! Иди, это -- верно, это -- честное!" Он оборвался, замолчал, и все угрюмо молчали, властно объятые чем-то огромным, новым, но уже не пугавшим их. Сизов поднял руку, потряс ею и продолжал: -- Старик говорит, -- вы меня знаете! Тридцать девять лет работаю здесь, пятьдесят три года на земле живу. Племянника моего, мальчонку чистого, умницу, опять забрали сегодня. Тоже впереди шел, рядом с Власовым, -- около самого знамени... Он махнул рукой, съежился и, взяв руку матери, сказал: -- Женщина эта правду сказала. Дети наши по чести жить хотят, по разуму, а мы вот бросили их, -- ушли, да! Иди, Ниловна... -- Родные вы мои! -- сказала она, окидывая всех заплаканными глазами. -- Для детей -- жизнь, для них -- земля!.. -- Иди, Ниловна! На, палку-то, возьми, -- говорил Сизов, подавая ей обломок древка. На мать смотрели с грустью, с уважением, гул сочувствия провожал ее. Сизов молчаливо отстранял людей с дороги, они молча сторонились и, повинуясь неясной силе, тянувшей их за матерью, не торопясь, шли за нею, вполголоса перекидываясь краткими словами. У ворот своего дома она обернулась к ним, опираясь на обломок знамени, поклонилась и благодарно, тихо сказала: -- Спасибо вам... И снова вспомнив свою мысль, -- новую мысль, которую, казалось ей, родило ее сердце, -- она проговорила: Господа нашего Иисуса Христа не было бы, если бы люди не погибли во славу его... Толпа молча смотрела на нее. Она еще поклонилась людям и вошла в свой дом, а Сизов, нагнув голову, вошел с нею. Люди стояли у ворот, говорили о чем-то. И расходились, не торопясь. Часть вторая I Остаток дня прошел в пестром тумане воспоминаний, в тяжелой усталости, туго обнявшей тело и душу. Серым пятном прыгал маленький офицерик, светилось бронзовое лицо Павла, улыбались глаза Андрея. Она ходила по комнате, садилась у окна, смотрела на улицу, снова ходила, подняв бровь, вздрагивая, оглядываясь, и, без мысли, искала чего-то. Пила воду, не утоляя жажды, и не могла залить в груди жгучего тления тоски и обиды. День был перерублен, -- в его начале было -- содержание, а теперь все вытекло из него, перед нею простерлась унылая пустошь, и колыхался недоуменный вопрос: "Что же теперь?.." Пришла Корсунова. Она размахивала руками, кричала, плакала и восторгалась, топала ногами, что-то предлагала и обещала, грозила кому-то. Все это не трогало мать. -- Ага! -- слышала она крикливый голос Марьи. -- Задели-таки народ! Встала фабрика-то, -- вся встала! -- Да, да! -- говорила тихо мать, качая головой, а глаза ее неподвижно разглядывали то, что уже стало прошлым, ушло от нее вместе с Андреем и Павлом. |
