Недовольная гримаса и едва заметный реверанс подчеркнули иронию, прозвучавшую в словах Флори. Эти слова стоили ей еще одного взгляда, в котором, как ей показалось, она прочла скорее в равной мере упрек и почти боль, нежели интерес к себе. Он вызвал в ней чувство тревоги.

— Не знаю, смогу ли я освободиться…

— Ради Бога, кузен, об отказе не может быть и речи! Это было бы оскорблением. Мы ждем тебя вечером на улице Бурдоннэ.

Меховщик молча поклонился, не произнеся больше ни слова.

— Полагаю, ты, по обыкновению, остановился у своего друга-еврея, господина Вива?

— Да, у господина Йехеля бен Жозефа. Видишь ли, я предпочитаю его еврейское имя. Этим человеком я самым искренним образом восхищаюсь и очень к нему привязан.

— Я это знаю. К тому же ты не единственный, поскольку наш монарх, Людовик IX, несмотря на свое отвращение к тем, кто распял на кресте Спасителя, ни на то, что Йехель директор талмудистской школы, которая стоит у него поперек горла, удостаивает его своего уважения. Говорят, что король порой заглядывает к твоему другу или же зовет его во дворец, чтобы обсуждать с ним некоторые вопросы библейской теологии.

— Да, это так. Наш суверен не считает для себя зазорным встречаться с Йехелем и даже осыпал его почестями.

В толпе, заполнявшей улочку перед церковью Сен Северен, Флори вдруг увидела своего старшего брата, фланировавшего с тремя друзьями — с некоторых пор он был неразлучен с этим трио.

— Арно!

Студент обернулся на ее голос. Хорошего роста, мягкий, без всяких признаков лишнего жира благодаря сухой мускулатуре, натренированной физическими упражнениями, которым он уделял не меньше времени, чем умственным, он был похож на их мать. Однако менее светлые, чем у Матильды, глаза, словно тронутые серым, делали другим выражение его более скуластого лица, придавая ему задумчивость и осторожность.

— Как себя чувствуют наши голубочки?

Раздвигая прохожих, он приближался к церковной паперти. Вместе с ним из сплошного потока людей, катившегося по узкой улочке, возникли и трое его друзей.

Самый старший из них — настоящий гигант, в одежде из грубой шерстяной ткани, с чертами лица, словно высеченными топором, с плечами борца и обросшими волосами руками, с осторожной замедленной походкой людей, обладающих необычайной физической силой, которая может разнести все вокруг, если они перестанут контролировать себя, и которым нужно много места, чтобы повернуться. Его звали Артюс Черный. Засидевшийся в студентах, отчасти уже и полумонах, и полубродяга, он относился к тому племени подозрительных поэтов и бродячих монахов, которые всегда в пути, всегда в дороге, шагают от одной школы к другой, из страны в страну, легкие на подъем, как коробейники, и столь же бесчестные, как они, воспевая в манере, сильно отдающей язычеством, мимолетную любовь, попойки, кутежи и драки, азартные игры. На горе Сент-Женевьев таких встречалось больше чем достаточно. Он забавлял Арно, любившего с ним спорить, отдававшего должное его славе и, видимо, не гнушавшегося его компании со всяким сбродом.

У второго из приятелей, не вышедшего ростом, плечи были как у грузчика, а подвижное лицо отличалось длинным носом, чувственным ртом и совершенно лишенными радости глазами. Этого шестнадцатилетнего искреннего, но скрытного мечтателя с приступами внезапной живости, идеалиста и неудачника, звали Рютбёфом. Он пылал взыскательной страстью к поэзии, восхищавшей брата Флори.

Наконец, третий, тощий и гибкий, как уж, смеющийся от любого пустяка, удивляющийся всякой мелочи, выставлял напоказ свою рыжую шевелюру жителя Севера и кожу цвета копченого окорока. Это был Гунвальд Олофссон, норвежец, покинувший свою страну сосен и фиордов ради учебы в Париже. Подобно Арно, он с энтузиазмом вгрызался в курс теологии, который в университете читал Альбер ле Гран, блестящий педагог и ученый, идол, на которого молились все четверо друзей, да и вся студенческая молодежь.