Не переставая повторять себе, что все это лишь внешнее, Флори с удовольствием и с гордостью убеждалась в своем преображении, делавшем ее еще более желанной. Она вздохнула. О ком? Филиппу, увы, пришлось на время уехать в свите королевы без Флори, связанной ребенком. К тому же ей следовало готовиться к церковной церемонии, которую, по твердо установившемуся обычаю, проходили все родившие женщины. Даже при крещении Готье, в четвертый день с рождения, молодая мать не имела права показываться на людях. Так было всегда. До церемонии очищения родившая женщина должна была оставаться дома. Когда Флори выполнила эту обязанность, свои морозные барьеры воздвиг холодный сезон. Стало слишком опасно пускаться в путь с новорожденным, а расстаться с ним она не соглашалась.

— Я должна идти домой, — поднялась Алиса. — Дни в феврале короткие, и по снегу идти в темноте трудно.

Подруга ушла. Флори вновь подошла к уснувшему сыну. Ее очаровывало это крошечное, не больше крупного яблока, лицо. Она проводила долгие часы, склонясь над спящим ребенком, сновидений которого невозможно было себе представить, внимательно следила за каждым движением, гримасами, едва заметными улыбками сына. Она была охвачена бурной, всепоглощающей любовью к нему, который будил ее глубокой ночью, заставляя ее смеяться, одну в ночи, от радости и обожания.

Она позвала Сюзанну, распорядилась, чтобы принесли еще дров для поддержания огня, постоянно горевшего в камине ее комнаты. Она долго смотрела на снопы искр, с треском разлетавшихся из камина, словно пчелы, спугнутые с каштанового дерева, только пчелы эти были медного цвета. Запах сухого мха, вспыхивавшего на коре поленьев, более едкий запах дерева, смешивавшийся с мускусным ароматом свечей, врывались в ее ноздри, напоминая зимы ее детства, которые, говорила она себе, сольются в будущем с воспоминаниями о первом месяце жизни Готье.

Пальцы Флори замерли на струнах виолы. Словно в оцепенении, она следовала за вяло развертывавшейся нитью своих мечтаний, когда дверь вдруг толчком отворилась, словно от порыва сквозняка. Сюзанну, вставшую было между хозяйкой и гостем, тот отстранил движением руки. В комнату вошел Гийом.

— Добрый вечер, кузина. Ваша служанка боится, как бы я вас не побеспокоил. Надеюсь, все в порядке?

Остановившись в нескольких шагах от Флори, он, казалось, заполнил комнату своими широкими плечами, подчеркнутыми толстой шубой из алого сукна на волчьем меху. На лице его не было улыбки. Оно было напряжено, взгляд сверкал.

Не двигаясь с места, Флори молча смотрела на него. Ей стоило ужасного усилия заставить себя заговорить.

— Я не ждала вас, кузен.

Она лгала. Когда накануне уехал Филипп, инстинкт, с которым она боролась, как могла, подсказывал ей, что на ее пороге незамедлительно появится другой, как грозовой ветер, готовый всем завладеть.

Что делать? Жестом, полным фатальности, она отослала служанку и пошла навстречу опасности.

— Уж и не знаю, сумеем ли мы когда-нибудь достойно отблагодарить вас за шубу, которая появилась у меня в эту зиму благодаря вашей щедрости. Она великолепна.

— Вы хорошо сделали, выбрав черный бархат на беличьем меху. Он подчеркивает цвет ваших светлых волос.

Голос его звучал приглушенно, сдавленно… Он умолк. Их окутало молчание. Сознавая, какую бурю могли вызвать их слова, они смотрели друг на друга, словно ожидающие выпада фехтовальщики.

— Вы что-нибудь сочиняете? — спросил наконец Гийом, устремляясь в атаку.

— Да, для сына.

Как к тихой гавани, обернулась она в сторону колыбели, подошла к ней, наклонилась к сонному ребенку, на губах которого теплилась едва заметная улыбка. Вторжение в комнату матери человека, который ее очаровывал, ему совершенно не мешало.

Она выпрямилась.

— Так, стало быть, вы решили, как я понимаю, прийти посмотреть на Готье!

— Вы хорошо знаете, что он здесь ни при чем.