Йехель бен Жозеф утвердительно кивнул своей внушительной головой, похожей на голову мудреца из Ветхого завета.

— Причины ваших переживаний, догадаться о которых нетрудно, меня совершенно не касаются, — сказал он. — Однако результат не может быть мне безразличен. Полагая, что я вас хорошо знаю, и отдавая должное вашим выдающимся достоинствам, я не в меньшей степени взвешиваю и ваши слабости. Вы, Гийом, несомненно, властный человек, способный к жестокости ради удовлетворения своих желаний, но и одновременно чрезмерно ранимый, безоружный перед своими наклонностями, склонный им поддаваться. Простите мне такую откровенность, но она оправдывается моим отношением к вам, опасениями, которые вы мне, мой друг, внушаете. Вы уязвимы. Все это заставляет меня спросить: что я могу для вас сделать?

— Увы! Ничего, господин Вив, абсолютно ничего.

Йехель бен Жозеф скрестил на груди руки, спрятав пальцы в широкие рукава своей черной бархатной мантии, на которой выделялся рисунок желтого колеса, отличительного знака принадлежности ее хозяина, как другие знаки отличали братства некоторых социальных категорий, как корпоративных, так и религиозных. Его борода, едва тронутая сединой, ниспадала на грудь. Он внимательно смотрел на своего юного собеседника с интуитивным, как бы болезненным пониманием, свойственным людям, которых никогда не оставляет сострадание.

— Нежность, которую я питаю к вам, слишком велика, чтобы оставаться бездеятельным, — проговорил он тоном искренней симпатии, подчеркнувшим смысл сказанного. — По-прежнему я предлагаю вам мой кров, который вы можете считать своим, и мою защиту. В ближайшем, а может быть, и в отдаленном будущем может случиться, что вам понадобится то или другое, а может быть, и то и другое. Вы можете на меня рассчитывать. Это все, что я вам хотел сказать.

— Я знаю, что могу всецело на вас рассчитывать, господин Вив, — отвечал Гийом, тронутый таким проявлением дружбы, — и тысячу раз вам благодарен. Обещаю помнить об этом и обратиться к вам, если понадобится, и с тем, что меня теперь мучает, и вообще с любой бедой.

Они обнялись.

— В седло, Ивон, в седло!

Две лошади, привязанные за кольцо, вделанное в стену, ожидали приказа Гийома под охраной слуги, который должен был сопровождать своего хозяина.

— Прежде чем отправиться по Анжерской дороге, заедем к кузену попрощаться с ним и с его супругой, — объявил слуге молодой человек.

Не обращая внимания на толпу студентов, крутившихся возле них, всадники спустились к улице Писцов и были уже недалеко от дома, куда направлялся Гийом, когда его окликнули. Обернувшись в седле, он различил среди прохожих служанку Брюнелей, которую знал как кормилицу Флори. Раскрасневшаяся, со сбитой прической, полная женщина, задыхаясь, пыталась пробиться к нему.

— Черт побери! Происходит что-то необычайное, Ивон. Сходи-ка за ней, помоги ей пробраться сюда.

Слуга расчистил ей проход в толпе, и Перрина оказалась рядом с Гийомом.

— Месье, месье… — проговорила она сквозь вздымавшие ее массивную грудь рыдания. — Поспешите на помощь моим девочкам! Умоляю вас! Скорее! Месье Филиппа нет дома!

Ее отчаяние было таким безнадежным, что Гийом сразу понял: Флори угрожает опасность,

— Бога ради! Что случилось? — спросил он, наклоняясь к женщине, круглое, с капельками пота лицо которой искажала гримаса тревоги.

— Они пропали, — воскликнула она, — пропали! Ими завладели эти голиарды… Они ведут их в замок Вовэр!

Рыдания кормилицы усилились, голос звучал сдавленно.