— Значит, врачи ничего не могут сделать? Она неизлечима?

— Не знаю. Моя золовка, а также врач короля, присланный по приказу его величества, исчерпали возможности своей науки без всякого результата.

— Что они думают об этом?

— Они говорят, что уже имели дело с больными, остававшимися без сознания неделями. Некоторых из них, однако, удавалось спасти.

— Мне пришла в голову мысль… я знаю человека, чьи знания и опыт огромны. Вы согласны с тем, чтобы я пригласил его к вашей дочери, хотя он, по правде говоря, и не врач?

— Почему бы и нет? Надо испробовать все, чтобы ее вылечить, все. Если вы думаете, что тот, о ком вы говорите, сможет хоть что-то для нее сделать, попросите его помощи. Если ему удастся хоть немного облегчить ее страдание, мы будем вам глубоко благодарны.

— Прекрасно. Итак, я без промедления иду за ним.

Матильда посмотрела вслед Гийому. Зачем он приходил? Из внимания к судьбе Кларанс? Конечно, нет! Скорее, чтобы увидеться с Флори. С Флори, которая не нашла нужным сказать матери о вмешательстве молодого человека в схватку, ставкой в которой была она сама… О вмешательстве, которое, однако, по-видимому, сыграло решающую роль в ее освобождении.

Что делать? Что подумать?

Жена ювелира вышла из залы, прошла по мощенному камнем двору в свой любимый сад, под сенью которого, прикасаясь к самой природе, находила умиротворение, покой, которых ей всегда не хватало. Звуки, доносившиеся со стороны дома, фасад которого возвышался над кронами лавровых деревьев, самшита, над боярышником, зарослями папоротника, образовывавшими вместе зеленый занавес, отделявший сад от того, что происходило в доме, суета вокруг приготовления ужина на кухне, голоса Жанны и Мари, игравших рядом с кормилицей в соседнем плодовом саду, где они проводили большую часть времени, лай борзых, всевозможные стуки, ржание лошадей в конюшне сплетали вокруг Матильды такую знакомую ей оболочку из неясного гула, окутывавшую ее своей успокаивающей реальностью.

Именно в этом месте, и нигде больше, заявил о себе смысл существования — здесь и сейчас — этой живой, хотя и мучительной реальности, и именно благодаря ее мучительности!

Скрестив руки на легкой ткани платья, супруга ювелира погрузилась в размышление, лишенное всякой снисходительности к себе. Это давалось ей нелегко.

Понемногу, однако, в ней укрепилась уверенность, по силе превосходившая страдание, скорбь, тоску и уныние, уверенность в том, что она не может рассчитывать на самое себя в любых обстоятельствах, несмотря на свою твердость, на некую основательность, прочность, которые, как она знала давно, были свойственны ее сильной натуре. Растерянность никогда не брала надолго верх над ее самообладанием. При всех разочарованиях, страданиях, пережитых ею, ей удавалось, по крайней мере до сих пор, сохранять достаточно нравственных сил, чтобы противостоять превратностям судьбы, достаточно энергии, чтобы не сдавать позиции. Несмотря на мрачные провалы, которые ей, как и всем нам, приходилось преодолевать, ее вера, усиленная надеждой, всегда поддерживала ее, освещала ей путь. Когда она обращалась к Богу, Он ей помогал.

Выходя их этого состояния медитации, Матильда еще раз поняла, что помощь эта ей не изменила. Чем иным могла быть эта сила духа, которой она внутренне гордилась, как не милостью, не постоянным присутствием Того, кого она обожала?

Она закрыла глаза в порыве высшей благодарности.

Когда она их вновь открыла, во двор входили два посетителя. Младшим был Гийом, другой, с бородой пророка, был одет в черную рясу с вышитым на груди желтыми нитками колесом.

— Мне повезло, мадам, я застал дома моего друга Йехеля бен Жозефа, о котором вам говорил. Он тут же согласился пойти осмотреть вашу больную.