Господин Вив приветствовал Матильду. Его манера общения с людьми носила отпечаток такой совершенной учтивости, что никто не замечал пристального внимания, с которым он смотрел на людей и на окружающие предметы, остроты его взгляда, сохраняя лишь воспоминание о его добром расположении. Лицо его дышало надежностью, покоем. Находясь рядом с ним, человек вдыхал воздух безмятежного покоя.

— Благодарю вас, месье, за то, что вы так быстро откликнулись, — проговорила Матильда, сразу же почувствовавшая силу личности пришедшего. — Нам так нужна ваша помощь!

Учитель талмудистской школы слегка наклонил голову.

— Я ведь не врач, — сказал он, желая, как всегда, быть честным. — Однако достаточно занимался различными науками, чтобы располагать некоторыми познаниями и в медицине. Кроме того, я много занимался изучением человеческой души и, как мне кажется, сумел объяснить некоторые из ее состояний. Судя по тому, что рассказал мне Гийом, случай вашей дочери, по-видимому, больше относится именно к этому методу, нежели к лечению лекарствами.

— Может быть, месье. Я в самом деле думаю, что душевные раны у девочки не менее серьезны, чем телесные.

— Не можете ли вы, прошу вас, прежде чем отведете меня к ней, точно рассказать обо всем происшедшем в воскресенье? Мне нужно точно знать обстоятельства нападения, которому ей пришлось подвергнуться.

— Если вы находите это необходимым, месье, я готова все рассказать. Но не в саду — здесь уже темнеет. Благоволите пройти со мною в дом, там будет удобнее.

Матильда и господин Вив пошли к дому. Гийом из скромности остался у родника. Он ждал. Он словно одержимый желал вновь увидеть Флори.

Для него не было неожиданностью услышать приближавшиеся шаги, и, подняв глаза, он увидел, как она направляется по садовой аллее в его сторону.

— Вы! — произнес он голосом, в котором прозвучало пылкое благоговение, протягивая навстречу ей руки.

Она сжала губы и остановилась в нескольких шагах от него.

— Гийом, — заговорила она, и звучание этого имени, произнесенного ее губами, потрясло его до основания. — Гийом, я не знала, что вы здесь, в доме моего отца. Я пришла сюда только, чтобы проведать Кларанс. Ее состояние таково, что я не могу чувствовать ничего, кроме глубокой печали…

Она пошла по тропинке. Рядом под нависшими ветвями деревьев шагал Гийом. От пересохшей земли поднимался запах чебреца и лесной земляники.

— Прежде всего я хочу просить вас вести себя так, как если бы вы забыли те мгновения смятения и безрассудства после воскресной схватки, когда вы меня освободили.

Не позволяя себе повернуть к нему голову, она, не отрываясь, смотрела на куртины, полные щавеля и гвоздики, мимо которых они проходили.

Гийом же не видел ничего, кроме нее.

— Никакая сила в мире не может вытравить из моей памяти эти единственные в моей жизни моменты, когда я так близко приблизился к несравненному счастью, кроме которого для меня с тех пор ничего больше не существует, — отвечал он, сдерживая свою пылкость. — Я сказал вам, что не заговорю об этом первым. Этого уже немало. Но вы не можете мне помешать думать об этом каждую секунду моей жизни, вспоминать с каждым ударом моего сердца!

— Не нужно!

— Что я могу с собой поделать?

— Обратиться к своей выдержке, к чувству семейного долга, к своей чести христианина!

— Требовать от умирающего с голоду не мечтать о еде во имя аскетического идеала! Моя любовь к вам, Флори, говорит во мне сильнее, гораздо сильнее, чем любое другое чувство. Ее крик перекрывает все другие голоса!

— Вы же знаете, я не свободна распоряжаться ни собою, ни своей жизнью. Я вся принадлежу Филиппу.

— Ради Христа, замолчите!

Никакое изъявление не могло бы содержать столько силы, как эта мольба.