Когда он вновь поднял веки, его встретил неотрывный зеленый взгляд. В нем читалось недвусмысленное опасение. Он не произнес ни слова, но все, что он чувствовал, выразилось в этом молчаливом обмене взглядами. Никогда не испытывал он такого желания, такой уверенности в том, что оно разделялось. Время, место, где они находились, запреты, препятствия более не существовали. Окаменевшие в нескольких шагах друг от друга, они оба понимали, что малейший жест, малейший зов соединит их тут же, все равно где, в несравненном исступлении.

— Нет, — пробормотала Флори каким-то пустым голосом, — нет!

Гийом промолчал.

В этот момент они услышали голоса. Кто-то разговаривал, приближаясь к ним. Молодая женщина вздохнула так, словно была готова утопиться.

— Я хочу, — воскликнула она в порыве какого-то отчаянного волевого усилия, показавшегося Гийому более явным, чем признание, — хочу еще сказать вам вот что: мне кажется, что Кларанс до того, что с нею произошло, начала вас любить. Поскольку теперь она обесчещена, так как мы не спасли ее, хотя и могли это сделать, и поскольку между вами и мной не должно произойти ничего и никогда, вам остается лишь одно, что может вас простить, если она, конечно, когда-нибудь поправится: отказаться от безумства, которым вы охвачены, и просить ее руки!

Словно не желая быть свидетельницей реакции, которую неминуемо должен был вызвать подобный совет, Флори тут же устремилась к плодовому саду, не бросив и взгляда на того, кто, пораженный, оставался прикованным к месту.

Когда почти сразу после этого показались Йехель бен Жозеф, Матильда и Этьен, выглядевшие как старые, добрые друзья, они нашли его бледным, с отсутствующим видом.

— Я благодарю вас, месье, за то, что вы привели к нам господина Вива, — заговорил ювелир, приветствуя молодого человека. — Никто, как мне кажется, не разбирается так хорошо в болезнях человеческой души и никто не отличается такой ученостью, как он.

Метр Брюнель, казалось, вновь обрел веру в себя самого и, что было вполне естественно, переносил это на других.

— Хотя ваша дочь и окружена заботой о ее теле, — проговорил Йехель бен Жозеф, — мне всегда казалось, что в некоторых случаях, таких, как этот, нужно постараться подобрать ключи и к расстроенному рассудку, который выглядит потерянным. Знание того, как следует подходить к таким больным, гораздо действеннее всякой фармакопеи.

— Моя золовка, психиатр Шарлотта Фроман, разделяет ваше мнение, — сказала Матильда. — За время, что она наблюдает за моей дочерью, она несколько раз пыталась заговорить с ней, принудить ее отвечать. Все было напрасно. Надо полагать, она не так опытна, как вы, месье, в этом способе лечения.

— Наоборот, она достаточно опытна, я в этом убедился, но она моложе меня, у нее меньше практики, она меньше занималась этой областью терапии, — возразил ученый. — Видите ли, Бог создал душу и тело человека тесно связанными между собой. Пытаться отделить одно от другого, на мой взгляд, неправильно. Но лечение рассудка требует довольно длительного времени. Да, должно пройти время. Будьте же спокойны, метр Брюнель, я буду приходить к вам так часто, как понадобится.

— Благодарю вас, господин Вив, — воскликнула Матильда. — Да благословит Бог и вашу ученость, и вашу доброту!

— Я полагаю, что у вас много других забот, кроме лечения Кларанс, — снова заговорил Этьен, — и мне неловко, что отнимаю у вас время. Благодарю вас за этот бесценный дар, месье.

Гийом, молча присутствовавший при этом обмене любезностями, понемногу вновь обрел хладнокровие.