— Еще не знаю…

— Умоляю вас, Арно, не обижайте меня, это было бы безжалостно! Предупредите правосудие, чтобы Артюса схватили, посадили, судили, приговорили и повесили в строгом соответствии с законом! Действуя таким образом, мы докажем свою правоту, но все будет гораздо хуже, если бы мы захотели совершить правосудие сами!

— Ну конечно же… еще не хватало, чтобы я погорел на наказании этого предателя. Так или иначе, до этого пока еще далеко. Давайте делать все по порядку. Начнем с приглашения к вам Гертруды.

— Какой повод?

— Троицын день в будущее воскресенье — разве не повод для такого ответного жеста? Два нерабочих дня, со всеми подобающими развлечениями и удовольствиями, кажутся мне вполне подходящими для такой операции. Ваши намерения покажутся совершенно естественными.

— Скажем, в субботу. Мне бы не хотелось делать это в святой день.

— Превосходно. Вы предупреждаете Гертруду, она является, я же отправляюсь к ней, и пусть меня повесят вместо Артюса, если я не обнаружу его там!

Перспектива этого предприятия, сознание того, что он поможет Флори, а в особенности удовлетворение тем, что наконец он перейдет к делу от вынужденной пассивности, не дававшей ему покоя, придавали студенту решимость и новую силу.

— Благослови и храни вас Бог, Арно!

В этот момент молодая женщина почувствовала приступ тошноты. Предоставляя Филиппу объяснить брату причину ее внезапного ухода, она вышла из комнаты.

Во дворе, где солнце раскалило камни фасада дома до такой степени, что отраженное тепло было почти невыносимо, Флори встретила Тиберж ля Бегин, возвращавшуюся из плодового сада со служанкой, нагруженной корзиной с салатом, шпинатом, свеклой и луком-пореем.

— Вы такая бледная, дорогая мадам, можно подумать…

Будущая мать едва успела добежать до бочонка с отрубями, оставленного в углу работником конюшни.

Когда она снова выпрямилась, Тиберж, отославшая служанку в кухню, подошла к ней с выражением полного понимания на лице.

— Матерь Божья! Не слишком ошибусь, если скажу, что следующим летом мы будем праздновать рождение хорошенького малыша!

— Вполне возможно, что ты права, Тиберж.

— Слава Богу! То-то ваши родители, да и все в доме, будут рады! Верьте мне, это я вам говорю!

На широком нарумяненном лице экономки появилось выражение нежности, удовлетворения, смягчавшее его несколько жесткую властность. Вдыхая запах своей любимой туалетной воды, Флори улыбнулась экономке. Лицо ее снова порозовело, ощущение тошноты отступало.

— Мне хотелось бы уже держать его в руках!

— Не надо этого желать, моя маленькая, верьте мне, это было бы свидетельством того, что вы согрешили! — вскричала Тиберж с осуждающим видом. — Потерпите, это единственное, что от вас требуется. А я немедленно примусь за шитье пеленок и распашонок, чтобы успеть потом все их вышить. Чтобы ваш сын был одет, как наследник барона!

— Полегче, Тиберж, полегче! Этак мы сделаем из него тщеславного человека, прошу тебя. Мне бы хотелось, чтобы он, как его величество наш король, был смиренным и мудрым, одевался просто и имел мягкое сердце.

— Буду молить Божию Матерь, чтобы она вас услышала.

Такая же рекомендация была сделана и Арно, пообещавшему, как и остальные, молчать, и молодожены вернулись домой обедать.

После обеда, пока Филипп был занят сочинением баллады, Флори, изнуренная жарой, немного отдохнула, прежде чем самой приняться за поэму, тема которой была накануне предложена ей во дворце королевы Маргариты.

Лишь в конце дня она решила пойти к Обри Лувэ, чтобы пригласить к себе на следующую субботу Гертруду. Занятый своей работой, Филипп отпустил ее в сопровождении простой служанки.

С приближением вечера духота отступала.