С приближением вечера духота отступала. Более неприятные, чем обычно, запахи улицы смешивались с запахом Сены, от воды которой, за много дней сильно нагретой слишком жарким для этого времени года солнцем, пахло илом и гудроном.

Пройдя мимо Пти-Шатле, в тени которой сохранялась свежесть, и уплатив обязательную пошлину, обе женщины оказались на Малом мосту.

Как всегда, он был забит толпой, зажатой между домами, расположенными с обеих его сторон. Приходилось пробивать себе дорогу, в толчее, которая с утра до вечера кишела перед лотками галантерейщиков и ювелиров — это было их излюбленное место.

Проходя мимо лавки, в которой, как ей было известно, по возвращении из Анжера обоснуется Гийом, Флори не смогла удержаться и не взглянуть на полки, заполненные самыми разнообразными мехами. Зная, что Гийома здесь нет, она наконец осмелилась взглянуть на место, где он жил, работал, спал, мечтал о ней… Едва возникнув в ее сознании, эта мысль показалась опасной молодой женщине, решившей тут же ее отогнать подальше, и она не без усилия перенесла внимание на торговцев свечами, яйцом, овощами, углем, шляпками, на менестрелей, бродячих комедиантов, владельцев дрессированных обезьян (они единственные не платили пошлины за вход на Малый мост, но зато обязались демонстрировать свои трюки), на нищих, на монахов и монахинь, сновавших взад и вперед, орудовавших локтями и перекликавшихся друг с другом.

Таким образом, потребовалось некоторое время, чтобы добраться до рыночной площади Палю в Ситэ.

В лавке аптекаря, наполненной ароматом сухих растений и мазей, было много народу. Однако, едва увидев Флори, Изабо тут же подошла к ней.

— Как себя чувствует Кларанс? — спросила она с исполненным важности видом. — Ей лучше, чем когда мы были у вас в последний раз?

Сама она не заходила на улицу Бурдоннэ, не желая их беспокоить, уточнила она в изящных выражениях, которые так и лились из ее уст, едва она открывала рот, но не упускала случая, чтобы ежедневно узнавать о состоянии их молодой кузины. Что до ее мужа, то он заходил к Этьену.

— Телесное здоровье понемногу возвращается к моей сестре, — ответила Флори, — но рассудок пока не проясняется. Она живет, как бы отсутствуя, в своей оболочке.

— Я совершенно потрясена этим!

— Я пришла к вам в этот час, рискуя вам помешать, — снова заговорила Флори с решимостью, возросшей благодаря инстинктивному протесту против всякого выражения жалости, — чтобы спросить вас, у себя ли Гертруда.

— Не думаю, чтобы она уже вернулась из своей школы.

— Тем хуже. Не будете ли вы любезны передать ей, что мы с Филиппом были бы счастливы видеть ее у нас в субботу? Ведь в воскресенье Троицын день, и мы подумали, что она будет свободна накануне праздника.

— Благодарю вас за нее. Я передам ей ваше приглашение, и она сообщит вам, примет ли его. Я думаю, она будет восхищена.

— Надеюсь на это.

— Уверена, она увидит в этом свидетельство дружбы и обретет уверенность, что вы не сердитесь на нее, ибо несчастье с Кларанс произошло, едва она вышла из ее дома.

— У нас нет причин сердиться на Гертруду. Это было просто печальное совпадение, и я уже говорила ей, что она вовсе ни при чем.

Флори чувствовала себя плохо. Она не любила играть двусмысленную роль.

Когда они со служанкой выходили от аптекарши, послышались еще отдаленные раскаты грома. Небо на западе затягивало тучей, такой черной, словно чугунная доска в камине.

— Будет дождь, мадам, — сказала служанка. — Поспешим!

— У нас еще есть немного времени, Сюзанна. Прежде чем вернуться домой, я хотела бы зайти к мадемуазель Алисе, с которой давно не виделась.

Она воздерживалась от встреч с Алисой не столько из-за беды с Кларанс, сколько не желая говорить ей о Гийоме, дабы не дать заметить, какое место он занял в ее жизни.