— Да, дорогая, скоро мы станем дедушкой и бабушкой!

Этьен положил на руку жены свою.

— В моем возрасте это совершенно нормально. В вашем рановато, конечно, хотя и довольно распространено. Вы будете молодой и красивой бабушкой, милая, что ж, это неплохо! Не думаю, что вам стоило об этом жалеть. Внуки будут любить вас. Это так восхитительно!

Порывистым жестом юнца ювелир поднес к губам ее пальцы и благоговейно их поцеловал.

Матильда улыбнулась с видом снисходительного согласия. Выражение, в котором Этьен уловил радость и не увидел ни тени меланхолии, ощутил согласие, дышавшее мудростью и ясностью, без всякой иронии, озарило любимое им лицо.

— Вы всегда смотрите на меня глазами любви, мой друг! Верьте, что я отдаю должное этому постоянству. Однако внуки наши будут смотреть на меня совершенно по-другому. Хочу я того или нет, став, как вы говорите, молодой бабушкой, для них я буду самой старой из женщин в доме.

— Вы забываете свою собственную бабушку и ее восемьдесят лет.

— Когда дети Флори дорастут до понимания того, что такое молодость или старость, моей бабушки, вероятно, уже не будет с нами. И печальная привилегия старейшей в семье достанется мне!

— Слава Богу, до этого еще далеко! А вы, моя дорогая, так же свежи, как и десять лет назад.

— Мне стукнуло уже тридцать пять, Этьен!

— Но не сорок же, когда женщин допускают в услужение духовенству, насколько я знаю! Вы не должны забывать, что вы остаетесь неизменно красивой женщиной!

«Что мне с того? — подумала Матильда, которую снова колыхнул прилив плотского волнения. — Что мне с того, если во всех логично вытекающих из этого радостях мне отказано?»

Однако со времени отъезда Гийома она почувствовала некоторое облегчение, стала спокойнее, влечение в ней пробуждалось реже. Следовало, разумеется, учитывать и веяния жаркого и томившего мая, да и внимание мужа, этот призыв возрождавшейся любви. Предстояла новая борьба! Нельзя допустить, чтобы Этьен в ней сомневался, он и так страдал слишком много.

— Я сделаю все от меня зависящее, чтобы как можно дольше оставаться привлекательной, мой друг, чтобы делать вам честь, — решительно сказала она, силясь сохранить шутливый тон. — Это вопрос кокетства.

— Когда я думаю о вас, а думаю о вас я постоянно, и вы это знаете, дорогая, — продолжал метр Брюнель доверительным тоном, — я вижу вас в синем цвете, словно через дивный камень аквамарин, прозрачный, как вода, словно все ваше существо отражается в ваших глазах, как будто напоенных лазурью.

— Восхитительная мысль, Этьен, она мне нравится, как нравится ваш вкус и знание драгоценных камней. Спасибо за нее и за то, что вы мне ее поведали. Я буду часто вспоминать об этом.

Таков он был! Способный на исполненную самого искреннего внимания нежность и на самые несправедливые грубости, ранимый или, наоборот, способный ранить в зависимости от настроения, деликатный или полный сарказма, то добрый, то агрессивный. Матильда привыкла к этим скачкам настроения, к этому изменчивому поведению. Она знала, что, несмотря на эти перепады, в глубине души ее мужа хранилось чувство безусловной, всеобъемлющей привязанности к ней, которое исчезнет только вместе с ним.

— Мы шагаем к старости, опираясь друг на друга, мой дорогой, — сказала она, подавляя вздох. — Если Кларанс выздоровеет, на что надеется господин Вив, нас ждут, возможно, какие-то непредвиденные радости. Почему бы этому будущему ребенку Флори не стать одной из них?

Диалог супругов прервал стук тяжелой двери во дворе, закрывшейся за кем-то, лай собак, звуки шагов.