— Я так и думал, — проговорил сержант. — Мудрено будет докопаться до истины. Ясно одно: нет трупа, нет и преступника, и меня побеспокоили напрасно. Я подам рапорт господину бальи аббатства. Ему лучше знать, как поступить.

— Я должен идти с вами? — спросил Арно.

— Вовсе нет. Если вы понадобитесь, вас вызовут. Всем привет!

Собрав жандармов, он вышел. После их ухода воцарилось враждебное молчание. Этьен, размышлявший в тишине, внезапно расправил плечи. Это был обычный для него жест человека, поправляющего груз на своей спине.

— Прежде чем покинуть этот дом, — сказал он с суровым видом, — теперь, когда сержант ушел, поговорим начистоту. Я должен сказать вам, Гертруда, две вещи: прежде всего для меня ясно, что у моего сына не было никакого видения и что он рассказал то, что в действительности видел, а именно Артюса, вот здесь, в час обеда; и второе — я считаю, что вы явно замешаны в последствиях хулиганского нападения, жертвами которого оказались мои дочери. В сочетании эти два факта дают основание для тяжких обвинений против вас, и никто не взялся бы это отрицать. Если вы, а я в этом уверен, хладнокровно спрятали у себя в доме человека, повинного в нашем несчастье, если вы затем помогли ему, раненному, бежать от преследующего его правосудия, если вы, заметя его следы, вернулись сюда с намерением нас одурачить, посмеяться над нами, то знайте, что играете в опасную игру, в которой не долго будете занимать самую сильную позицию! Я разоблачу вас, это я вам говорю, и вам придется заплатить, и заплатить дорого, и за ваше соучастие, и за ваше вызывающее запирательство!

Несмотря на всю ее смелость и готовность к сопротивлению, поведение Гертруды говорило о том, что слова Этьена произвели на нее должное впечатление.

— Вы меня не запугаете! — тем не менее отрезала она, оставаясь верной своей системе обороны. — На чем основываете вы свои обвинения? Никто не видел меня в компании того, о ком вы говорите, по той простой причине, что он никогда ко мне не приходил. Что же касается утверждений Арно, то это просто чистая клевета! Не знаю, что является тому причиной — вино или же неприязнь, но знаю одно: в этом нет ни одного слова правды!

— Вы забываетесь, Гертруда, ибо всем известно, что я в рот не беру вина, и вы должны догадываться, что моя семья, наши друзья, знающие о моей ране и о повинной, с которой я пришел к отцу аббату, без колебаний встанут на мою сторону, а не на вашу.

Арно говорил словно объятый каким-то мрачным пламенем, от которого лицо его потемнело, а взгляд стал жестким.

— К чему вся эта ложь? — продолжал он. — Почему вы ведете себя по отношению к нам, своим родственникам, как враг? Почему?

— Мне нечего вам сказать, — проговорила побледневшая Гертруда, направляясь к двери, которую и открыла резким толчком, — и вообще нам больше не о чем разговаривать.

— Не совсем! Не забудьте передать Артюсу, когда его увидите, что я готов встретиться с ним там, где и когда он этого пожелает. Ничто не кончено между нами, пока он дышит тем же воздухом, что и я!

— Как вы можете требовать от меня, чтобы я передала что-то человеку, совершенно для меня незнакомому! — прошипела Гертруда; кожу на ее лице словно стянуло от злости. — Я не знаю, где он, говорю же я вам! О! Ну, с меня хватит. Уходите! Убирайтесь отсюда!

Дверь за Брюнелями закрылась. Оставшись одна, Гертруда вытерла рукой слезы, которые теперь, когда ее уже не могли видеть, хлынули по щекам. Но ее охватило смятение, рыданья усилились, она бросилась на постель, зарылась головой в подушки и дала волю нервному припадку, потрясавшему ее, как ветку дерева на сильном ветру.

X

— На дорогах и ярмарках Фландрии и Шампани я буквально погибал от жары, — говорил Гийом.