В каком-то смысле я даже могу понять Багрянцева. Он сильно озлоблен из-за патологии крови, с которой ему приходится жить, но мыслит он правильно. Михаил не хочет навредить другим людям, поэтому борется со своей болезнью в одиночку. Однако, думаю, я смогу ему помочь.

Скверный характер, который он показывает — это всего лишь реакция на заболевание. Этому меня, как и всех врачей из моего мира, учили ещё в университете. Пациенты по-разному реагируют на свой недуг. Кто-то злится, кто-то плачет. Болезнь всегда приводит к нарушениям эмоционального фона, именно поэтому лекарям и врачам нужно уметь бережно относиться к психике наблюдаемых ими больных.

— Благодарю, что поделились со мной, Михаил Анатольевич, — кивнул я. — У меня к вам остался всего один вопрос. Был ли у вашего отца шрам на лице?

— Я никогда Анатолия Ожегова вживую не видел, — ответил пациент. — Но мать говорила, что он был красивым мужчиной. Про шрам никогда не упоминала. Говорю же вам, господин Мечников, скорее всего, вы ищете не того человека. Мой отец мёртв. У меня даже есть свидетельство о его смерти.

Свидетельство может оказаться поддельным. Но оно многое объясняет. Как раз документированная смерть Анатолия Ожегова и позволяет связать все события в одну цельную картину.

Никто так и не смог найти информацию об этом человеке, потому что его личное дело уже давно изъяли их архивов! Он до сих пор не найден, потому что считается мёртвым.

Правда… Есть ещё несколько неувязок, которые мне стоит обдумать.

Я поблагодарил Багрянцева за помощь в расследовании, ещё раз упомянул, что он может прийти ко мне на приём, а после этого направился назад — в госпиталь. На этот раз рядом с Костей я садиться не стал. Забрался в карету, чтобы проанализировать полученную информацию в тишине.

Не сходятся ещё два факта. По словам Кастрицына, его собеседнику было на вид лет тридцать-тридцать пять. Не может быть Анатолий Ожегов таким молодым. Его сыну уже за тридцать!

И как-то странно выходит, что изначально Ожегов был охотником за некротикой, а после этого примкнул к церкви сектантов.

У меня есть лишь одно объяснение, но выдвигать его городовым я не стану, поскольку у меня нет доказательств. Чтобы подтвердить мою догадку, мне придётся выйти на этого человека лично.

Вернувшись в госпиталь, я провёл обход пациентов, помог Разумовскому принять нескольких только что поступивших больных, а ближе к вечеру направился в мастерскую. Мне не терпелось узнать, удалось ли Ивану Сеченову продвинуться в изобретении спектрофотометра.

На подходе к зданию я обнаружил, что его окна светятся так, будто в мастерской только что зажгли тысячу ламп. Я вбежал внутрь, опасаясь, что мой коллега мог случайно устроить пожар, но обнаружил, что ничего страшного не произошло. Просто Сеченов с Бронниковой никак не могли совместить воедино все световые кристаллы, что и привело к их одновременной активации.

— Вижу, вы уже познакомились, — обратился к своим соратникам я.

— Мы уже в каком-то смысле знакомы, — ответила Светлана. — Господин Синицын мне рассказывал про Ивана Михайловича. Только в реальности он оказался гораздо лучше, чем по историям Ильи.

— Вот ведь засранец! — выругался Сеченов. — Так и знал, что он рассказал про меня какую-нибудь чушь. А о вас, Светлана, он отзывался исключительно в положительном ключе.

Синицын в своём репертуаре. Их дружба с Сеченовым больше похожа на соревнование, кто над кем круче подшутит.

— Как продвигается процесс? — уточнил я.

— Гораздо лучше, чем выглядит, — ответил Сеченов. — Нам удалось собрать всё строго по твоей схеме. Только никак не удаётся настроить электрическую цепочку.